Провинция

Провинция

Жить

 

ЖИТЬ – разговаривать, страдать, смеяться, плакать.

В такую слякоть сложно не сойти с ума,

Катаю в пальцах сдобную засушливую мякоть

И пью за упокой вчерашнего себя.

А в голове полно неразберихи,

Огарки звезд, просыпанная соль,

Запор кошачий, матерные крики,

За клеенной обоями стеной.

А я, как космонавт, взирающий на землю,

Из мрака бытия космических пустот,

Смеюсь подобно сумасшедшему калеке

И глажу лоб мозолистой рукой.

Сдадим в утиль все прошлые кастрюли,

Борщи из слез, навары на крови,

Презервативы, шторы, муки,

Цветы, часы, трусы, носки.

Все в кучу, хлам прожитых будней,

Все то в чем горечь лебеды,

Все то на чем сидели мухи,

 А ныне копошатся червяки.

Весь сор, всю грязь, всю муторную тягость …..

Освободились? От чего же иногда заноет сердце

И придавит грузом тяжесть

Невыносимой муки бытия.

Кудесник, нагадай мне в полнолунье,

Нет ни хоромы и ни закрома,

С мешками серебра и злата,

Всего лишь не сойти с ума.

Не обезуметь в этой круговерти,

Холодных стен и безразличных лиц.

Не стать душой похожим на калеку,

Не позавидовать летящей стае птиц.

И не шагнуть с балкона в пустоту,

Не удавиться в ванной на шнурке

И не пропить хромую, но судьбу.

Наворожи, наворожи все это мне.

Безумной страсти бурный водопад,

Речную гладь безоблачной любви,

Уютный дом, цветущий сад,

Прошу тебя наворожи.

Седой кудесник взор потупил

И тихо произнес – «прости».

 

 

Когда ты уйдешь…

 

Когда ты уйдешь,

цветы на моем подоконнике станут прозрачны.

Душа облетит, как в осень листва.

И одиночества стужа рядом приляжет

И голыми ветками слезы исхлещут  глаза.

Когда ты уйдешь.

В полнолунье, в семейные ссоры,

В чужие объятья мужских натруженных рук,

Я желтые пальцы  табачным дымом омою

И в горле родится, дремавший до сей поры, звук.

Когда ты уйдешь.

Я в ночи одичалой припомню,

Твой голос, шуршанье волос, тепло твоих губ.

И стрелкам часов улыбаясь, я сотый раз вспомню

Количество сладких часов и волшебных минут.

Когда ты уйдешь.

 Мои птицы издохнут от горя,

И небо затянет дождливая серая хмарь

И я словно в омут в запой с головою

Сорвусь облаченный в тоску и печаль.

Когда ты уйдешь.

    Когда ты уйдешь.

         Когда ты уйдешь от меня.

                 Навсегда.

 

Праздничный ужин.

 

Я препарировал сардельки, томаты, свеклу, огурцы,
Я смачно вырвал из индейки, ее индейские, кишки.
Я начинил ее утробу плодами яблочных даров,
Затем зашил ей ниткой попу и сунул в печь ее остов.
Безжалостно взгрустнул о луке, роняя слез беспечных соль,
Коварно взрезал рыбе брюхо, что б позабавиться икрой.
Ее кишки я кинул в мусор, ломтями тело расчленив,
Все это уксусом заправил и на тарелку разложил.
Затем лучком украсил части без головы и плавников,
Труп птицы стал приятно пахнуть, из членов ее сок потек.
Роняя по паркету слюни, я вынул этого гуся,
Налил сто грамм, цветы поставил и выпил залпом за тебя.
Когда пришла ты я не знаю, я был уже изрядно пьян
И обожравшись колбасою, я спал, давя собой диван.

 
На новый год!

 

Зима, хрустит снежок колючий,

А пьяный дедушка мороз тихонько спит.

И перегар его пахучий

весельем праздника летит

По всей стране моей, по елкам, по обветшалым старикам,

По новогодним скользким горкам, салазкам, маскам, поездам.

Под вопли, крики « С новым годом»,

В разрывы праздничных петард,

За одичалым хороводом, в ночной  безумный маскарад.

Он спит, укрывшись одеялом из снежных нежных лоскутов,

А где-то песни под гитару  звучат средь кухонных хоров,

Звенит хрусталь, летают пробки, шипят желанья в пузырях,

Куранты бьют и даже волки не спят, на небо клюв задрав.

Все в этом праздничном безумье гремит, хрипит, поет, звенит

И только дедушка мороз, упившись в усмерть, тихо спит.

 

Воздух.

 

Вот он мой воздух прозрачный и чистый

Разлившийся, как молоко.

Из поврежденного ржёй бидона

Кисло унылый, как искаженное мукой лицо.

 

К вечеру густ, маслянист и крепок,

Словно дубовый настой.

Примешь три кружки и звездное небо

Вспыхнет над головой.

Мостиком утлым над бездной покоя,

Из даты в строку колеи,

Прыгают буковки по бумаге,

Голодные словно клопы.

Скалятся будто бы дикие волки

В стаю сбиваясь стиха.

И окрыленные, из двустволки

Небо дырявят слова.

 

Ночь – превращает мой воздух в удушье,

В стойкий хмельной перегар,

В липкие сны души захолустья,

В топкий болотный кошмар.

 

Я как Эдип, шагаю на ощупь,

Пытаясь увидеть рассвет,

Заорать во все горло ртом пересохшим,

Продайте, продайте счастливый билет.

 

И просыпаюсь прозой под утро

В кисло молочном бреду,

Моюсь, крахмалю желтые зубы

И на работу иду.

 

 

Лампочка Ильича.

 

Не понятно, как из розетки ток

Идет с запада на восток

Или на оборот

В батарейке на девять вольт

Щиплет  язык и поет

Изумительной песни слова

Тот, кто уже не живет

Лишь выглядывает из сна.

Или искрится в ночи

Светом машинной свечи

И трещит словно шерсти клок,

Войлок, пушистый кот.

Слова иль научный подход,

Огненный шар сквозь потолок,

Прокрался лисой и в люстре живет.

Или же на оборот

Как это бывает глаза в глаза

Вот она искра, пламя греха,

Разряд, эйфория и небеса.

Время течет и уносит поток

За и в рыхлый песок

Словно сырая вода

И вновь полюса, полюса, полюса.

Минус и плюс, разряд, голоса,

С той стороны многозвучья стиха,

Истины нет ни в вине, ни в еде,

Электричество – это не более чем

Лампочка Ильича.

 

00 – 00

 

00 – ни времени, ни жизни, ни пространства,

ни суши, ни воды и ни небес,

лишь хаос непонятного коллапса,

нет даже не начало, вовсе ни конец.

Отсутствие всего, любви, порока,

Доктрин, машин, мышей в стогу,

И вдруг, пошла секунда,

И все снова, как тысячу лет назад,

Как в следующем году.

Пеленки, детский сад,

Через дорогу школа,

Старушки во дворе,

Экзамен, свадьба, быт,

Машина, дом, корова,

Детишки, отпуск, море, Крым.

Работа, новый год, работа,

Старик седой, смотрящий в небеса.

Кукушка на часах без страсти, без упрека,

00 часов начала и конца.

 

 К весне.

 

Стенала выпь, моргали звезды,

Яйца трещала скорлупа.

Ты угодила в рукомойник,

Из вторника в позавчера.

Запел петух, чертей пугая

И я проснулся весь в поту,

Глазами, двери мая открывая,

Я угодил в мохнатую весну.

Из плесневелой стужи окончаний,

В разливы рек, приставок и начал,

Корней цветенье, суффиксов звучанье,

Дыхание основ, стихов звенящих бал.

Я танцевал под музыку глаголов,

Сжигающих с сердец унылый сор.

Весна в груди моей литаврами звучала

И в венах бесновался звучный хор.

Я стал прозрачней утренней капели,

Благоуханней розовых кустов,

И мысли бабочкой порхающей летели,

За край всех существующих миров.

 

 

Букет.

 

Он бежал по улице, перепрыгивая лужи.

Что вам, бабушка, зачем я вам нужен?

Перевести через дорогу, движение очень сильное?

Хорошо, только мухой. Хватайтесь за руку.

Раз, два, на той стороне улицы.

Постовой задремал, ему снились курицы,

Детство беззаботное, деревенское

И бабы на току потные, сельские,

Пьяные слегка, веселые,

Коровы рогатые загудели клаксонами.

Пробка, приехали, мазда с фольцвагеном в хлам

И гудят все кому не лень,

Сзади, спереди, по бокам.

Спасибо, соколик, дай Бог тебе счастья!

А он уже несся по улице дальше.

В квартире седьмой, на седьмом этаже

За час до того брился прохожий

Со свертком в руке.

Он попросил у него закурить.

Бросил вчера и пить завязал.

А времени?

Два по полудни.

Нет, не опоздал.

Успею, если сейчас поспешу.

Цветов, духи, колбасу, черемшу,

Водки, вина и хлеба батон.

В прошлом году приходил брат Семен.

Бегали раза два или три,

Впрочем все равно придется бежать,

Сколько заранее в прок не бери.

А на работе Глафира Ильинишна

Напилась, потеряла зубной протез.

Что же я там танцевал в прошлый вторник?

А, нет, Петрович играл полонез.

Ах, как печет, весна, что за прелесть,

Ручьи словно реки несутся, журчат.

Пиво свежее? В кой то веки.

Пиво, вобла. Ни чего подождут.

Он отхлебнул, достал сигарету,

Сделал затяжку, выдохнул дым,

Голубь плечо его белым пометил.

Он улыбнулся. К деньгам!

Стряхнул. Словно дорожную пыль.

И побежал.

Дверь, подъезд, коридор, ключ, прихожая, свет.

Жена, я пришел! С праздником родная.

Чмокнул в щечку и преподнес алых роз букет. 

 

 

Рано вставать.

 

Я вышел на улицу, просто незатейливо, так,

Как это делаю каждый день, утром, мусор в мусорный бак,

Кинул, улыбаюсь солнцу, курю.

В этом городе солнечных дней, как родных людей, дефицит.

И время бежит со скоростью света в вакууме,

Мы все как рыбы, в любви, как в воде,

То на поверхности, то в глубине, машем хвостом

 и все надеемся на лучший исход.

Не понимая, что поезд ушел и нас уже вряд ли кто-то ждет,

На той стороне лунного диска все то же, пустыня,

Как в душе милитариста или же пацифиста,

Разницы нет, между тем и этим,

Все мы старики и дети ходим под этим ласковым небом.

Считая удовольствие счастьем, насилие – силой, ложное – правдой.

И молимся, молимся, молимся, на зарплату.

А как иначе, как пес кудлатый с поднятой лапой?

А по ночам театральные сны, а по утру в стирку трусы,

Душ, сигарета, кофе без сахара, пешком до метро,

Работа с восьми до шести, в час бизнес ланч, разговоры о нефти,

Кризис, долги, ипотека, проценты.

Вечером ужин, дом два и кровать, время мой друг

Завтра рано вставать.

 

 

Вещие сны.

 

Окруженный четырьмя сторонами света, я сплю.

Утром, вечером, днем и ночью.

В метро, на работе, дома.

Зеваю и сплю.

Ко мне приходят гости,

Распивают вино, произносят тосты,

Говорят о политике, машинах, телефонах,

Компьютерах, новинках кино.

Я сплю. Мне кажется, они все мне снятся.

Глажу жену и даю ей книгу.

Милая, почитай мне вслух перед сном,

С пятой страницы, про сны втроем.

Она возмущенно – и что тебе снится?

Крейсер Аврора, голые бабы, казенный дом?

Нет, отвечаю, картошка в мундире,

Сосиски, да хлеба батон.

Мне 36, я родом из детства,

Это моя лишь третья жизнь,

Кто-то шепчет, мой друг, не сутулься,

Раздевайся, брейся, ложись.

Голос как шелк, струна домовита.

-Кто вы?

-Мать ваших детей.

Дерьмо – продолжает жена деловито – к деньгам,

А так же обилие вшей.

Я засыпаю сонетом о лете,

Кутаясь в прелесть травы,

Звезды падают мне на ладони.

Жизнь моя вещие сны.

 

 

***  

Счастье, Счастье, кто бы знал, кто бы подсказал, что ты такое.

Где ты, в чем ты? В ломте колбасы, в пьяной вакханке пьющей от горя,

Готовой снять пред тобою трусы, за водки стакан или грамм кокаина.

Быть может в уюте, наличии средств, для выезда в теплые страны,

В признании, славе, любви наконец.

Проснешься с утра и думаешь – что Я, к чему это все, за что это мне?

На улице снег постепенно тает и серые кошки скребут на душе.

 

 

 

Святая Русь.

 

Святая Русь, где ныне твоя святость?

В гламурных шабашах разнузданных девиц?

В задумчивых полях, страдающих проказой?

В слепом бездушии пустых глазниц?

Вся в ранах плоть твоя, сочится черной кровью,

Твой дух распяли иглами утех,

И скалится белесыми клыками,

Воспетый новыми псалмами старый грех.

Внемли о небо плачам Ярославны,

Чей муж упился в усмерть от тоски

И захлебнулся собственным похабством,

Забыв у юной девочки штаны.

Святая Русь, бездомным псом стеная,

С протянутой рукой на паперти стоит,

И от плевков несмело утираясь,

Под нос себе тихонечко ворчит.

 

 ****  

Не пишется и не поется,

Мы плюшевые дети с солнца

Пробравшиеся в глубь земли,

Фонтаны, яхты, корабли.

Зачатые из под полы,

Меж двух звучащих песнопений,

Застрявшие меж нот зубных,

И поздней ночью входит в темя

Слюнявых снов тугая мышь.

Малыш, смеющийся украдкой,

Повесив кошку на фонарь,

С исписанной до дыр тетрадкой,

Как ритуал сожжет букварь.

Просушит мокрые штанишки

И побежит по облакам,

На лоб свой набивая шишки.

 И вскоре будет близок нам.

Понятен, прост, неинтересен,

Затравлен бытом и женой,

Пьян каждый будний вечер,

Распят работой, мертв семьей.

 

 

Тюльпан – я мята, я помята.

 

Тюльпан, тюльпан – я мята, я помята.

Я обнаружила лишай и угол ваты.

Из всех колючек и ежей,

Ужели он всего страшней. Цикады.

Трут крылья и мелодия, как сны,

Плывет в ночи.

Плывет, зовет, летит куда-то.

Тюльпан, тюльпан – я мята, я помята.

А небеса созвучия полны,

И паруса моих надежд стоят без ветра,

И обрастают волосы, как пни,

Согретые дыханьем знойным лета.

Услышь за суетностью дней мой шепот,

Войди и в бурный мой ручей, оставив ропот.

И мы, лаская берега, помчимся небом,

Туда, куда глядят глаза, за ветром следом.

Тюльпан ответил – мне не жаль, ни дня, ни ночи,

Я осыпаюсь пустоцветом многоточий.

Глаза мои ужели дня не видят,

Я растворяюсь в кислоте твоих улыбок.

И крик твой для меня уже не больше чем досада.

Я ныне не тюльпан, а ты увы уже не мята.

 

 Я фантазия.

 

Я фантазия – сказал человек, зарезал корову и съел.

Фантазия сказала – ты человек, возьми этот мяч и устрой турнир.

Сильнейший в нем победит и отмечен будет кубком злотым.

В него он нальет лозы янтарный настой,

Трудов и забот винодела прекрасный итог.

И выпив сей кубок до дна станет пьян,

Уста разомкнув воспоет хвалебные песни богам,

Что щедро его одарили божественным даром.

Сей дар человек водрузил в барабан

И дуло холодное к лбу прислонил.

Нажал на курок и тонкой струею фантазии бурный поток

Смыла волна, улыбнувшись сквозь вечность закатному солнцу.

 

 

Бутылка коньяка

 

Во благо данная бутылка коньяка,

Нарушит геометрию движенья

И маленькую птичку облака

Проглотят, словно гений вдохновенье.

Из банки шпротами насытится нутро,

Воспрянет дух из вялости и лени

И чиркнет зажигалки колесо

По телу каменеющей свирели.

 Польются звуки ритуальных струй

Из черных легких кольцами тумана,

И алых губ полночный поцелуй

Отравит кровь безумием дурмана.

 

И мир закружится, качнется, полетит,

Растянется нелепою улыбкой,

И сон, как муха, мимо уха, пролетит

А утро разродится новой пыткой.

Однообразие, симметрия, тоска,

Унынье в ожиданье лучшей доли,

Как жаль, что кончилась бутылка коньяка,

И маленькая птичка снова в поле.

 

 

*** 

Бей в бубен песню пей

Нутра сквозная яма

Теки судьбы ручей

По заводям  тумана

 Гремучая змея

Яйца желток протухший,

Над крышами села

Фанерой много звучной.

Лети сквозь океан

Улыбок и соблазнов

Пусть он сегодня пьян,

Ничтожен, безучастен,

В субботу грусть всегда

Соседствует с тоскою,

Добавь побольше льда

И дай душе покоя.

 

 

 

Святая Русь.

 

Избушки ветхие, как древние старухи,

Стоите вы тихонько наклонясь,

Дождем текут по вашим лицам слезы

И чавкает вокруг привычно грязь.

Унынья и тоски полны ваши пороги,

Печальна мутных окон пелена,

Оставили вас одиноких боги,

На век покинув те старинные места.

А было время, вы блистали изразцами

Злаченый петушок на крыше пел

И день ваш был наполнен голосами,

Забот семейных, повседневных дел.

Гудела печь, обогревая стены,

Чуть слышно подпевал ей домовой,

Лампадка освещала лик иконы

И кот мурлыкал под мозолистой рукой.

Здесь жили, умирали и рождались,

За годом год, за веком век,

А ныне опустели ваши взоры,

Подался в город современный человек.

Ушел, забрав с собой пожитки,

Издох котейка на крыльце,

Лишь одиноко воет ветер,

В печной разрушенной трубе.

Святая Русь, утратившая святость,

В панельных стенах городов,

В чаду машин, в бездонности карманов,

В людских сердцах, покрытых толстым льдом.

 

*** 

Мне б закончить не начатое,

Что бы все переиначить,

Спроектировать, выстроить,

Обозначить.

Вывести формулу жизни,

Получить из олова золото,

Взваливши на горб пронести,

По всем возвышенностям и колдобинам,

Крест свой, возложенный Господом.

Мне б понять назначение сущего,

Научиться прощать безучастности,

Ветром ласковым всюду дующим,

Облетать островки мироздания.

Сбросить все оковы условностей,

Страх унылого существования,

Заплести поседевшие волосы

В прочный узел святого молчания.

 

 

Провинция.

 

Провинция усталая и злая,

Дорогами изрезанная плоть.

Я задыхался, в сердце твоем тая,

В висках моих стучится твоя кровь.

Твой дивный воздух разорвал мне жабры,

Твои стада втоптали меня в грязь.

Ты подавляла все мои соблазны

И все желания мои, смеясь.

Я научился жрать твои настои

И запивать их горькою слезой,

С младенчества познал я запах горя,

От милой щедрости твоей родной.

Из ран моих ты утоляла жажду,

Держа меня на привези щенком,

Уча, тебе быть преданным и верным,

То пряником, а то кнутом.

И я врастал, как дерево корнями,

В промерзший грунт, в ржавеющую хлябь,

И небеса секли меня дождями,

И душу покрывала, ветром, рябь.

Я выбрался из ямы лихолетья,

Я перерезал путы на ногах,

Я шел на ощупь, просто по наитью,

Превозмогая свой животный страх.

Но где бы не был я, надолго иль проездом,

И там, где дом пытался строить свой,

Занозой тягостной была ты в моем сердце,

Повсюду я тащил тебя с собой.

Так все птенцы, когда-то вырастают

 И покидают отчие края,

Но по весне обратно прилетают,

К родным березам, в милые поля.

Быть может я, своей душою птичьей,

Когда ни будь, вернусь к тебе назад,

Что б посреди поляны земляничной,

Без сожаленья встретить свой закат.

Ну а пока, ведет меня дорога

По полю жизни, по углам и городам,

Я всякий раз прошу судьбу и Бога,

Что бы позволил повидаться нам.

 

 

В пространство интернета

 

Любитель мяса и острот,

Колодец верности и чести,

Былых законодатель мод,

Души восторженной повеса.

Кто он, сей милый гражданин,

Снующий под дождем унылым,

Хозяин, барин, господин,

Или холоп осиротелый?

Он только тень с набором слов,

Привычек, жалоб, слез напрасных,

С коротким списком городов,

В которых был он безучастным.

Где в речку, в пруд или фонтан,

Бросал он мелкие монеты,

Не важно трезв ли был он, пьян,

Зима мела иль пело лето.

К чему стремился он, чем жил,

О чем мечтал в младые годы?

Как прожил, кем в итоге стал,

На миллион теней похожих?

Дым, пыль, из праха в прах

И до него, и он, и после.

Луна иль солнце в облаках

И все увы на все похоже.

Продукт, товар, жизнь, смерть, любовь,

Рубашки белой грязный ворот.

Страна и поле дураков,

Снега, метель и вечный холод.

Из бездны затяжной прыжок

В иные параллели света,

В немые знаки мертвых строк,

В дыру, в пространство интернета.

 

 

*** 

 

Помнишь ли ты тех праздничных дней колесницу,

По бездорожью несущую душ наших юных восторг?

Помнишь ли ты, как безумием полнились спицы,

Жил наших медных, намотанных на колок?

Как  во хмелю провожали усталое солнце,

Искрами песен, огнями восторженных глаз,

Как окрыленные тьмой и дыханием звездным,

Переживали все новый и новый экстаз.

Как трепетали сердца, обливаясь любовью,

Как клокотала гортань от стихов и вина.

Помнишь ли друг мой, как шли мы по бездорожью,

Забывши начало, еще и не зная конца?

И нам казалось, что вечность реальнее ночи,

Пламя греха теплее, чем свет от свечи,

Так мы и жили, сжигая, как хворост души,

И не дождавшись утра, канули в сны.

 

*** 

 

Мир был на столько простужен,

Что чихать приходилось стоя

И стуча в закрытые двери,

Улыбаться, кусая губы.

Пауки оплели паутиной,

Молодую цветущую поросль

И душе стало тесно меж ребер,

От избытка душистого газа.

На руках проступили вены,

Вздулись жилы на лбу и шее,

И кровавой пеной из горла,

Солнце кречетом взмыло на небо,

Плюнув желчью в раскрытые очи.

Расцарапав лицо когтями,

Захлебнулось криками боли

И оплавилось вязкой свечою.

 

 

*** 

 

Мы летим за кругом круг

По орбитам влажных рук,

По лучам случайных глаз,

Ставки ставящих на нас.

Мы бредем вдоль липких слов,

Переулков и домов,

Мимо окон одиноких,

Будней, праздников и снов.

Мы ползем из века в век,

Ускоряя жизни бег,

Осыпаемся листвой

И уходим в мир иной.

Оставляя в этом мире

Все, что некогда любили,

Все чем сердце и душа

И дышала, и жила.

Наших дней сухие будни,

Проживут другие люди,

Возведут свои мосты.

Те, что не сумели мы.

 

 

*** 

 

Сквозь пальцы скрюченные судорогой,

Течет любви настой густой.

И пеленой колючей сумерки,

Ложатся рядышком с тобой.

Свечи трескучая мелодия,

Полночных бликов хоровод,

А мысли, словно мухи кружатся,

Вплетаясь в сна водоворот.

 

 

*** 

 

Причины, следствия, потеря аппетита.

Страх перед бездной, тяжесть на душе.

И вновь запели что-то нежно, нежно,

Архангелы в небесной синеве.

Дух затрещал по швам

И ветхость нитей рассыпалась,

Из старых ран,

Ручьями полилась густая жидкость,

И душу саваном накрыл густой туман.

 

Край березовый

 

Я люблю эту синь небесную,

В белых оспинках облаков,

Эту райскую высь безбрежную,

Что пьянит мою стылую кровь.

Это рыжее солнце подсолнухом,

С яркой гривой желтых волос,

Эту землю, покрытую зеленью

И росой полевых васильков.

Я любуюсь грустью задумчивой,

В мутной заводи, гладкой воды,

Тихим шепотом, всплеском утренним,

Вековечной, мудрой реки.

Я люблю тебя, край березовый,

Серебра родниковый настой,

Я повенчан твоими грозами

И распят на кресте с тобой.

 

 

Утро после пьянки. 

 

Замер, пыльных струй, трудяга ветер,

Разломившись крошкой сохнет хлеб.

Великан усатый, рыжетелый

Гадит втихомолку под паркет.

Скважина твоей луженой глотки,

Высохла, потрескавшись с утра.

И гудят в стеклянной таре, робки,

Голоса забытые вчера.

Плавится мираж воспоминаний,

Красным соусом, стекая по стене,

И копченые тела морских созданий,

Сохнут тихо в банке, на столе.

Утро робко влазит в окон щели,

Занавескою, царапая бока

И звучат, как марш, носов свирели,

Погруженные в раствор густого сна.

Пеплом припорошенная скатерть,

Утомленно дышит коньяком,

Оливье в рассоле помидорном,

Стойко пахнет хреном с чесноком.

Бурных волн безумная стихия

На полу в одежде улеглась,

Обнаженными телами по кроватям,

Словно маслом в сковородке растеклась.

Отгремел раскатом песен звонких,

Пьяных голосов полночный хор

И висит в дыму на нитке тонкой,

Над похмельем тягостным, топор.

 

 

В вечности песок.

 

Мы пьем опилки чайных островов,

Пытаясь скрыть отчаянья суглинок.

На наших пальцах пыль чужих пластинок,

И в простынях клопы чужих домов.

Мы судьбы искривленных позвонков,

Отцов и матерей не знавших счастья,

Мы тень их задремавших городов,

Псы беспородные, скулящие в ненастье.

Ни жизнь, ни смерть нам не дается даром,

Любви стрихнин мы морщась, жадно пьем.

И всякий раз в бреду забывшись пьяном,

Нам хочется бежать, ни в день, ни в век, ни в час.

В иные пустоши, расцвет весны и мира,

В иллюзию, в порханье птичьих крыл,

Где величаво жил поэт, любимец Бога

И с музою, как с девочкой дружил.

Но в наших снах лишь вязкие кошмары,

А на ладонях линии дорог,

Ведут нас по ухабам и канавам,

По полю жизни, в вечности песок.

 

 

Жизни новая струя.

 

Быстро время пролетело,

Солнце село, месяц встал.

Небо звездами горело,

В будке старый пес дремал.

В доме печку затопили,

На плите согрели щи,

Стол накрыли, сами сели

И беседу завели.

Говорили о погоде,

Урожае и делах,

О политике, народе,

Городах и областях.

Обсудили всех знакомых,

Кто в разводе, кто женат,

Кто скончался в прошлом годе,

Этот беден, тот богат.

Кот мурлыкал, печь трещала,

Лилось по губам вино,

Вот и песня зазвучала,

Скрипнуло веретено.

Грусть, печаль уныньем томным

Разлетелась по углам,

И блаженною истомой

Разлилась по сторонам.

Песни смолкли, печь потухла,

Сон вступил в свои права,

Лишь от окон светом тусклым

Отражается луна.

Но взойдет сквозь мрак ленивый

Солнце яркое к утру

И проводит петушиный

Крик рогатую луну.

Дом проснется, сбросит сети

Липкого, густого сна

И начнется, и забьется

Жизни новая струя.

 

Живописная работа – художник Алексей Савченко.