Житие грешника (окончание)

Житие грешника (окончание)

Глава 7 повествующая о Еве и ее сыне.

Ольга Федоровна, лечащий врач Евы, выбила для нее и сына однокомнатную квартиру, помогла перевезти их и пообещала похлопотать о работе. С переездом на новое место жительство проблем не было, так как у Евы не то что скарба, даже простого платья, в чем бы она могла покинуть стены больницы, не имелось. Однако сотрудники больницы, полюбившие тихую, застенчивую девушку, на чью долю выпала такая нелегкая судьба, скинулись со своей нищенской зарплаты, кто сколько мог и подарили ей и платье, и пеленки для малыша, и симпатичный голубой конверт, в котором эта, по сути, еще совсем девочка понесла своего сына на встречу новой не ведомой ни ему, ни ей, жизни. Она была ужасно напугана шумом и толчеей городских улиц, огромными, подпирающими небо, домами, новой неизбежной неизвестностью в которую она попала. Всю дорогу от больницы до дома Ева, как затравленный котенок, вжавшись в сидение машины озиралась по сторонам, прижимая к груди своего младенца, словно утопающий, спасательный круг.

-Ну, что ты, что ты, расслабься, ты ведь так задушишь его – словно заботливая мама, ласково произнесла Ольга Федоровна, поправляя маленькому конвертик, – успокойся, все будет хорошо.

В квартире Еву ожидал приятный сюрприз, она и не думала увидеть здесь старенький диванчик, застеленный новым больничным бельем, небольшой, ветхий письменный столик, на котором стоял светильник и серая керамическая вазочка, в которую Ольга Федоровна поставила, подаренные Еве цветы, три красные гвоздички. Рядом с диваном в углу уютно расположилась маленькая детская кроватка уже заправленная и приготовленная для малыша. Над кроваткой, на пожелтевших от старости обоях, с плаката смотрело на Еву внимательное и строгое лицо женщины, державшей на руках младенца.

-Она чем-то похожа на тебя – сказала Ольга Федоровна, заметив, как эта бедная девочка, с каким то религиозным неистовством всматривается в эту репродукцию, словно бы молится на нее, как на некую животворящую икону, будь то бы ищет в ней надежду и опору в своей нелегкой судьбе, – это Мадонна Рафаэля, был такой художник в эпоху возрождения. Ну, ладно, располагайся, обживайся, надо тебе еще приемник принести, у меня где-то лежит без надобности, а тебе все веселей будет. Правда, честно сказать, грустить тебе будет некогда, забот, как говориться, полон рот, да ничего, справишься.

От напряжения, не понятного, смутного, переполняющего молодую душу девушки чувства, чувства страха перед неизвестностью, жалости к себе, давящего холода стен и пугающего одиночества из глаз Евы, крупными прозрачными жемчужинами покатились слезы, обжигая нежные молодые щеки.

-Ну, ну, ну, не хорошо плакать, этого совсем уж не нужно, у тебя же маленький и перестань себя жалеть, теперь ты должна думать только о нем и ни о ком другом, даже о себе самой должна забыть. А если ты будешь целыми днями только и делать, что реветь, это, уверяю тебя, на пользу не пойдет ни кому.

У Евы задрожали ноги, она присела на диван и не в силах совладать с собой, держа на руках младенца, навзрыд завыла, словно подстреленная белуга, зашелся истошным криком и мальчик, перепуганный плачем и содроганием материнского тела.

-Ну, все – строго сказала Ольга Федоровна, взяв у матери ребенка – иди умойся и что бы я этого больше не видела.

Ева умылась на кухне, вытерла лицо, висящим на гвоздике полотенцем и присела на видавший виды, засаленный, трехногий табурет, для того, что бы успокоиться и прийти в себя, и вдруг почувствовала, что платье слегка прилипло к левой груди и на нем проступило мокрое пятно размером с чайное блюдце. Ева аккуратно потрогала набухшие груди.

-Молоко полилось – негромко произнесла она и направилась кормить все еще вопящего, но уже не от испуга, а от голода, сына.

Шло время, мальчик постоянно болел, очень плохо спал и практически всегда плакал, замолкал лишь на время сна и приема пищи. Ольга Федоровна, как и обещала, похлопотала на счет работы и устроила Еву санитаркой и техничкой по совместительству к ним в больницу. Но так как Ева практически постоянно была на больничном, ее вскоре попросили написать заявление по собственному желанию, что она и сделала, оставшись без работы, без денег с больным ребенком на руках. И в этот момент на ее жизненном пути вновь появилась та самая санитарка, которая когда-то делилась с ней своими знаниями в области абортов.  Ева сидела на лавке в парке и катала  коляску со спящим сыном, когда к ней подошла высокая симпатичная женщина.

-Ева? – удивленно спросила незнакомка.

Измученная, уставшая девушка подняла голову и сквозь пелену дремоты взглянула на блондинку.

-Да – без всякого выражения произнесла она.

-Ты, чего не узнаешь, это же я Марго, ну помнишь, я санитаркой работала, ты у меня спрашивала про беременность. Значит аборт так и не сделала, вижу, вижу, кто, мальчик, девочка? – присаживаясь на лавку и заглядывая в коляску спросила блондинка.

-Марго – попыталась улыбнуться Ева – помню, конечно помню.

-Ну, как ты, чем занимаешься, чего поделываешь, давай рассказывай все без утайки, чего-то осунулась вся, похудела что ли, мешки под глазами, небось не дает спать по ночам, все кричит, титьку просит?

-Чего уж говорить, что есть то есть – устало выдохнула Ева – измучалась я совсем. Целым днями и ночами кричит. Сначала врачи сказали, что колики в животе, потом зубки начали прорезаться. Не высыпаюсь совсем, но это еще пол беды, совсем денег нет, да еще тут с работы выгнали, просто катастрофа, не знаю как дальше жить будем.

-С работы, с какой такой работы? – изумилась Марго – ты чего работала, а как же..? – и она показала рукой на коляску.

-Вот так, потому и выгнали.

-С работы, с какой такой работы? – изумилась Марго – ты чего работала, а как же..? – и она показала рукой на коляску.

-Вот так, потому и выгнали.

-А где же ты работала?

-Да все там же в больнице. Ольгу Федоровну помнишь, врач мой лечащий?

-Как же не помнить эту суку.

Ева нахмурилась, ее ужасно покоробило сказанное.

-Она не сука – тихо, но очень враждебно сказала Ева.

-Наверное – Марго сделала вид будь то бы не заметила грозной интонации – только вот меня тоже поперли от туда благодаря этой святоше. Она меня в кабинете застала с одним молодым и очень интересным больным, мы с ним спиртяги хлобыснули малость ну и как водится, разговорились, то да се, ну и она тут как тут. Могла бы и просто предупреждение сделать так нет, пишите по собственному…

Марго не докончила, Ева прервала ее.

-Я не хочу об этом говорить – как бы виновато произнесла она.

Еве были противны слова Марго по поводу той которая когда то была ей дороже всех, которая заботилась о ней во время пребывания в больнице, о той что потратила столько сил, бегая по кабинетам и выбивая ей квартиру, хлопоча по поводу работы и просто поддерживая  добрым словом и мудрым советом.

-Я тоже – слегка обидчиво произнесла Марго – я даже ей в чем то благодарна, если бы не она, гнуть бы мне еще спину за эти копейки, дерьмо разное вытаскивать, ну в общем ладно оставим это. Значит тебя они тоже выгнали. Да, дела и как сейчас, чего думаешь?

-Не знаю даже, не знаю – обречено произнесла Ева.

Марго молчала, внимательно разглядывая Еву, словно художник, собирающийся писать портрет с натуры, поправила ей растрепанные волосы, слегка коснулась рукой подбородка, приподнимая хлопотливую головку молодой мамы, затем тонким, изящным пальчиком повернула ее в одну, затем в другую сторону.

-Накрасить, причесать, приодеть и можно пахать на тебе – тоном знатока произнесла Марго – найдем мы тебе работу не переживай, высоко оплачиваемую работу, с ребенком конечно сложновато, но что ни будь придумаем, не печалься.

-Работу? – удивленно, с надеждой в голосе произнесла Ева – а что за работа такая?

-Нормальная работа.

-А, что делать то надо? – не унималась Ева.

-Трахаться – совершенно равнодушно, словно сплевывая шелуху от семечки, сказала Марго, пристально вглядываясь в ни чего не понимающие, наивные, усталые глаза.

Ребенок заерзал в коляске и подал голос, Ева тупо принялась катать коляску, не отводя глаз от бывшей санитарки, миловидной блондинки с раскосыми серыми глазами. Мальчик, покричав немножко, вновь замолк, забывшись сном.

-Это как? –  прищуренные от вечного недосыпания глаза расширились и стали круглыми, вид у нее был потерянный и испуганный.

-Я тебя научу – рассмеялась Марго – не бойся, ни чего страшного в этом нет, женщины веками этим занимаются и скажу тебе деньги не малые, да и работа не пыльная, так что, да и выхода у тебя подружка нет, соглашайся.

-Я, даже и не знаю – не на шутку испугавшись, забормотала Ева, – как же? – она посмотрела на коляску и прикрыла ладонью рот, покачивая головой в разные стороны.

-Да, не боись ты, все будет хорошо, у меня есть свои клиенты, работать надо будет в основном по ночам, иногда вечером, день у тебя свободен.

-Но я же…

-И эту проблему решим, у меня есть знакомая бабулька, будешь ей платить она присмотрит, о цене договоримся, – деловито наступала Марго, решив сразу брать быка за рога – ты где живешь, снимаешь?

-Нет, у меня своя однокомнатная квартира здесь неподалеку, Ольга Федоровна выбила через чего то там, исполком или еще чего, не знаю, честно говоря.

-Ну так это же вообще великолепно.

-Но я…

-Да ты что родная, мы к ним, а не они к нам. Я работаю без сутенера, по этому деньги никому не отдаю и на квартире у себя не принимаю, но клиенты у меня только по рекомендации, по этому как правило денег не жалеют и отморозков не встречается, хотя, честно говоря, всякое бывает, но крыша тоже имеется, ну крыша не крыша, а так знакомые парни, я их бесплатно обслуживаю. Ой, чего только не было за эти три года, депутаты, кандидаты, веришь, телевизор смотреть не могу, как увижу их лощеные морды, в белых рубашечках, в галстучках, все такие правильные, боже мой, а в саунах, слюни, сопли, напьются, ползают на корячках. Был случай обслуживали мы кандидата в депутаты, нас было шесть девок, все как водится чин чинарем: накормили, напоили, в сауне попарили и все такое и денежек отстегнули, в следующий раз нас вызвали, но уже к другому кандидату, противнику того, тоже все прилично прошло, без эксцессов, а после он стал с мамочкой расплачиваться, она ему мол мало и дура такая, мозгов совсем нет, говорит вот, дескать твой оппонент не такой жмот, как ты. Через пару дней нас всех привезли на дачу первого депутата, он всех построил, ну чего говорит курвы, последние мозги потеряли, вас прямо здесь зарыть или как, чудом жить остались. После этого я больше с политикой не связываюсь и вот еще что необходимо в нашей работе, держать язык за зубами, но ты я знаю не особо болтливая, так что подруга не падай духом, а падай брюхом, все у нас с тобой будет тип-топ. Телефон у тебя есть?

Ева молча кивнула головой.

-Ну вот и славно, я тебе вечером звякну, а ты мне скажешь что решила – тороторила Марго записывая номер телефона, который ей диктовала Ева – какие последние, сто пять, хорошо.

Она захлопнула свой толстый зеленый блокнот, в который заносила всю информацию связанную с работой.

-Извини подруга, спешу, надо бежать – пропел ее ротик, натужно улыбаясь – значит до вечера.

Ева уже ложилась спать, когда в дверь позвонили, она вздрогнула от испуга, взглянула на малыша, не проснулся ли от звонка, но тот сладко спал, не подавая ни каких признаков пробуждения. Она быстренько накинула халатик оставшийся ей вместе с больничными воспоминаниями и направилась к двери.

-Кто там? – испугано спросила Ева, стараясь побороть переполняющее душу волнение.

-Это я Марго – прозвучал мягкий миловидный голос с той стороны двери.

Ева открыла дверь.

-Привет еще раз, я не одна, знакомься, это баба Вера, она посидит с ребенком, а у нас с тобой работа, собирайся, машина у подъезда.

Марго бесцеремонно отодвинула Еву и прошла на кухню. Баба Вера приземистая, невысокая старушка лет шестидесяти, мило улыбаясь, стояла возле двери не решаясь пройти дальше.

Совершенно не предполагающая такого поворота дела Ева лишь хлопала глазами и тупо смотрела на старушку, словно баран на новые ворота.

-Ну, чего вы тут – деловито осведомилась Марго, попивая воду из кружки – объясни что к чему и собирайся, время знаешь ли, клиент не любит ждать.

-Я не… – попыталась возразить Ева.

-Без всяких не, баба Вера проходи, принимай вверенный тебе пост, мы будем часа через четыре, не раньше.

-Но у меня и надеть нечего, да и вообще я …

-Не волнуйся – не дав договорить перебила ее Марго, все здесь – она протянула пакет с одеждой – за ребенка не переживай, баба Вера сиделка с опытом, воспитала уже ни одно поколение, да и тебе самой надо развеяться, при этом еще и деньги дадут, прямо там и не малые, слушай, может хватит уже изображать из себя упрямого осла. Давай быстро в душ.

-Не волнуйся, дочка, с ребенком все будет хорошо – не снимая улыбки со своего изрытого морщинами, но не лишенного обаяния и старческой красоты, лица, мягким, доверительным голосом произнесла старушка.

И было в этом голосе, в ее виде и во всем, что исходило из нее, что-то доброе, располагающее к себе и Ева сдалась.

-Хорошо – обречено выдохнула она.

-Боже мой, умаляю тебя, не делай из этого трагедию и настоятельно прошу поменять свою страдальческую мину на веселое беззаботное личико, от этого напрямую зависит сумма твоего гонорара.

Ева послушно покачала головой и отправилась в ванну. Через пол часа в этой смазливой, сногсшибательной куколке вряд ли кто ни будь узнал, ту прежнюю, усталую, замученную Еву.

-Бог ты мой, кто это?– восхищенно разинула рот Марго.

-Истинная красавица – одобрительно улыбнулась старушка – чего ты стесняешься, не надо, чувствуй себя королевой и отдыхай себе хорошо, а за мальца не волнуйся. Ты чем его кормишь, еже ли он проснется?

-Там на кухне есть смесь и бутылочки, я их прокипятила. В банке из-под смеси мерная ложечка, три ложки на двести грамм.

-Хорошо – сказала старушка улыбнувшись – разберусь, ступайте с богом.

-Ну все, все – затараторила Марго – и так задержались, пока  баба Вера, скоро будем.

-Подожди – сказала Ева.

Она подошла к кроватке, поцеловала спящего сына и тихо прошептала:

-Прости сыночек.

Повернулась и быстро вышла из комнаты.

-Я закрою вас на ключ, если вы не против – обратилась она к старушке.

-Конечно, конечно, не волнуйтесь, я все равно никуда не собираюсь до вашего приезда – хихикнула сиделка и расплываясь в улыбке.

У подъезда девушек ждала машина, услужливый водитель, детина метра два ростом, со сломанными ушами и бритым затылком, не проронив ни слова открыл перед ними двери автомобиля, молча дождался пока дамы сядут и не прилагая особых усилий, подтолкнул податливую дверцу.

-Поехали – пробасил он усаживаясь за руль.

Всю дорогу Ева, сжавшись словно еж, пыталась бороться со своими страхами, четно пытаясь унять дрожь в ногах. Она совершенно не слушала, что тороторила ей Марго, объясняя, как и что нужно делать, а чего нельзя.  Перепуганный мозг работал, как заведенный, рисуя самые ужасающие и дикие картины. Ей было стыдно и противно, но в то же время Ева понимала, что это всего лишь работа, которая приносит деньги. Проклятые деньги, как она ненавидела их в эту минуту и проклинала того, кто когда-то придумал их, проклинала себя, что ради этих жалких бумажек продала свое тело, совесть, свою душу. Но лишь единственное, что ее хоть как-то утешало, это то, что все это ей приходится делать исключительно ради сына. «Я должна забыть все и всех,  даже себя и думать только о нем, моем маленьком любимом человечке, все смогу и все выдержу ради него», – словно заклинание повторяла она про себя.

Однако не так страшен черт, как его малюют.

В квартире, куда привезли девушек, за накрытым столом, сидели четыре подвыпивших, но довольно приятных молодых человека, они сразу принялись галантно ухаживать за дамами.

-Прошу вас, проходите – скривив рот в какой-то слегка застенчивой улыбке, вежливо пригласил их мужчина лет тридцати пяти с козлячей бородкой, которая в прочем совсем не портила его, а напротив смотрелась очень даже элегантно, придавая его лицу некий профессорский вид. – Знакомьтесь, это Марго, а это Ева – представил он девушек, таким тоном, словно бы был с ними знаком уже много лет. – А это в свою очередь Саша, Петя и Стас, прошу любить и жаловать. Присаживайтесь, присаживайтесь девушки не стойте. Да забыл сказать, меня зовут Михаил, можно просто Миша.

Стол был полон всяческих яств, здесь были бутерброды с икрой, салаты, порезанное тонкими ломтиками мясо, сыр, различные фрукты: ананасы, яблоки, бананы.

-И так девушки, позвольте вам открыть небольшую тайну, а конкретнее по какому такому поводу у нас банкет, – перехватил инициативу Стас – у нашего товарища, а точнее Пети, в субботу намечается свадьба и это, можно сказать, его последний холостяцкий праздник, так что вы должны проявить свой не дюжий профессионализм и показать этому олуху чего он в этой жизни сам себя лишает, выходя, то есть женясь, то есть вступая в ряды честных, любящих глупцов.

-Уймись – засмущался Петя.

-Смотрите, он покраснел – не унимался Стас – виданное ли дело.

Саша, молча похихикивая, наполнил фужеры шампанским.

-Не слушайте его девчонки, давайте лучше выпьем за знакомство – весело сказал он, уставившись на Еву, словно волк на красную шапочку.

Еве совсем не хотелось пить, но смутившись столь пристального взгляда, что бы не чувствовать себя глупо, она не дожидаясь остальных залпом выпила все содержимое фужера. Газ предательски ударил в нос, так что Ева чуть не выплюнула все обратно, она зажмурилась, зажав ладонью рот, что позволило снизить звучание вырвавшейся наружу отрыжки. Ева ужасно сконфузилась, при этом краснея как рак. Однако кроме Саши ни кто не обратил на это внимания, да и тот лишь широко улыбнулся и слегка пригубил из своего фужера.

-Скажи мне, Петя, а ты жене своей будешь изменять? – подзадоривал Стас.

-А ты сам как думаешь, Стасик? – подмигнул ему Миша.

-Думаю, что нет, это не в его духе, он ни такой как все.

Все как лошади заржали.

-Уроды – махнул рукой Петр и наполнил свой фужер очередной порцией шампанского.

-Петь, а чего будешь делать, если жена тебе начнет изменять? – лукаво спросил Саша.

-Вы меня достали, вам чего поговорить не о чем? – возмутился Петр.

-Ну а все таки?

-Идите в задницу, затрахали уже.

-Не, ты, Петя не принимай это близко к сердцу, но статистика, с ней ведь не поспоришь? – подзадоривал Стас.

-Я точно прикончу вас.

-Петь, а если это окажемся не мы?

-Блин, ребята, вы пригласили дам, а сами сидите меня подкалываете, а девочки скучают.

-Ладно, ладно, Петь, расслабься.

Ребята шутили и смеялись, вспоминая свою юношескую жизнь, рассказывая анекдоты и забавные истории, потихоньку в разговор вклинилась Марго, оживленно рассказывая какую то чушь, ослепляя при этом всех своей белоснежной улыбкой. Ева слушала и молча улыбалась, потягивая шампанское и заедая его ананасом.

-Петь, а Петь – подмигнул ему изрядно захмелевший Стас – чего й то ты засиделся, давайте девчонки – и он кивнул Марго – покажите ему всю прелесть холостяцкой жизни, а то он только и делает что напрягается. Петь, это ты после свадьбы будешь напрягаться, а сейчас расслабься и попробуй получить максимум удовольствия.

Петя, будучи уже тоже в изрядном подпитии приподнялся из-за стола, и они с Марго удалились в другую комнату.

-Ева, а чего ты такая грустная? – сияя словно помидор, заплетающимся языком, пробормотал Миша.

-Это у нее имидж такой – сострил Стас.

-Молодые люди, по моему это не совсем этично задавать даме подобные вопросы –  вступился за девушку Саша. – Какое интересное имя, Ева, откуда оно у тебя?

-Так назвали – сухо отрезала Ева, пытаясь выдавить из себя жалкое подобие улыбки – вообще это длинная история.

-Пойдем – приподнимаясь, сказал Саша – ты мне ее и расскажешь по тайне, а то эти два оболтуса, как обычно все опошлят, а вы пока посидите, потрещите друг с другом, а мы скоро вернемся.

Саша завел Еву в комнату с большой кроватью и множеством картин на стенах. Он нежно обнял девушку, прижимая ее к себе, и принялся нервно шептать ей на ухо всякую чушь, о том какая она красивая, какая у нее гладкая кожа, стройная фигура. Затем он липкими от шампанского руками снял с Евы блузку,  расстегнул лифчик и со страстью оголодавшего вампира, словно клещ присосался к упругой, набухшей груди молодой мамы.

-Что это? – испуганно закричал он, оторвав свой источающий перегар рот, от красивой спелой груди, вытирая руками губы.

-Молоко – пробормотала не менее напуганная Ева, совсем не ожидавшая подобной реакции.

-Какое молоко? – снизив тон, но все еще ничего не понимая, спросил Саша, удивленно смотря на матовые капельки на потрескавшемся, торчащем словно игла, соске.

-Грудное – всхлипнула Ева.

-Грудное? Ты, что грудью кормишь? У тебя ребенок, что ли?

-Мальчик – глотая слезы, промямлила Ева.

-Вот это номер – ухмыльнулся Саша – можно попробовать?

Ева молча стояла, опустив голову и жирные капли предательски падали из ее глаз, безжалостно разбиваясь о паркетный пол.

-Ну извини, что напугал, я же не знал.

Он заботливо усадил девушку на диван и вытер ей уголком простыни слезы.

-Дай я поцелую эти заплаканные милые глазки, этот влажный чувственный ротик, эти полные молочных рек груди.

Его поцелуи пробуждали в Еве нечто до сей поры неведанное. Что-то подобное ей приходилось испытывать во время кормления грудью, но это, это было по настоящему захватывающее, испепеляющее чувство, каждое прикосновение этого молодого, страстного мужчины заставляло Еву вздрагивать от наслаждения, ее истосковавшаяся, уставшая от одиночества плоть, пела и ликовала, каждой клеткой молодого женского организма. Ева тихо застонала, когда ее обжигающего, дышащего жаром страсти, вулкана, коснулись грубые мужские пальцы.

-Ты сладкая, как сахарный сироп – бормотал его шершавый язык, покрывая липкой слюной тонкую женскую шейку, спускаясь вниз, огибая высокие, округлые холмы с торчащими розовыми верхушками, пробираясь сквозь бархатную, наполненную зноем пустыню, к покрытому густой растительностью, заповедному, вожделенному колодцу и окунувшись в его живительную влагу, словно шелудивый пес, принялся лакать из него, утоляя свою невыносимую жажду.

-Боже, как хорошо! – трепетал ее ротик и все ее тело исполняло безумную симфонию любви: волшебными флейтами сочилась  божественная мелодия ее кожи, альтами звучали груди, ребра звенели сталью арфовых струн, сердце без устали громыхало большим барабаном, нежные пальчики пели тонкими голосами скрипок, медными трубами вздрагивал живот, две стройные изящные ножки басили гулкими контрабасами и все это сопровождалось, дивным, чистейшим, как капля росы, прозрачным, как горный ветерок, пением ее лона, раскрывшегося, словно бутон розы готовый принять в себя благодатные солнечные лучи.

-А теперь я покажу тебе, где обитают боги – прошептал он ей нежно на ушко.

Уставшая, выжатая словно лимон, слегка подвыпившая и веселая, возвращалась Ева домой, не в силах избавиться от довольной улыбки, прилипшей к ее распухшим алым губам.     Подходя к квартире, она услышала истошный детский плач, у нее сильно кольнуло сердце, и ноги сделались словно ватные. «Какая же я тварь, дура, как я могла оставить сына с совершенно незнакомым человеком, что же с ним…, а если его…» – мысли путались, мешались, одна  страшнее  другой. Кое-как ей удалось вставить в замочную скважину трясущийся ключ, два оборота, Ева распахнула дверь и словно ураган влетела в комнату. Сынишка тихонько посапывал, заботливо укрытый теплым одеяльцем, на веревке сушились выстиранные пеленки, а на диванчике, свернувшись клубком, словно кошка, мурлыкала, рассматривая свои старческие сны, баба Вера.  Ева прислонилась к стене, затем тихонько опустилась на пол и уткнувшись лицом в колени бесшумно зарыдала, боясь разбудить двух спящих людей. За стенкой все так же кричал ребенок, а за окном начинался новый будничный день.

Ева открыла глаза и увидела перед собой добродушное сияющее лицо бабы Веры.

-Ты чего это дверь то не закрываешь?

Ева, словно солдат по команде подъем, вскочила на ноги, совершенно перепуганная своей глупой рассеянностью. Но старушка тут же успокоила ее.

-Все в порядке, не волнуйся – улыбнулась она – ты бы сразу меня разбудила, как пришла, я то ведь так, только прилегла, да и задремала ненароком, но пеленки ему поменяла и покормила, а то уж больно горланил, озорник экий.  Ну а в общем спал хорошо, один раз вот только проснулся, а сейчас тоже спит, да и ты ложись, чего на полу то валяться.

-Спасибо, огромное спасибо, сколько я вам должна?

Ева потянулась за сумочкой. На счет денег Марго ее не обманула, за один вечер Еве удалось заработать больше чем за месяц в больнице.

-Ты давай поспи хорошенько, тебе надо выспаться, а я пока тут пригляжу – заботливо поглаживая Еву по плечу, произнесла старушка – да вот еще, как хоть звать, величать сына то твоего?

-Максимкой, я его еще грудью кормлю, а смесь он не очень то любит, но все равно иногда подкармливаю, так что думаю поспать вряд ли удастся, да в общем то я привыкшая.

-Ты, вот что, привыкшая, сцедись в бутылочку и ложись спать, а я его покормлю, или смесь разведу, ночью он хорошо покушал, да умойся, а то вон все лицо, как у негра черное  – слега повысила голос старушка.

Проснулась Ева от звонка.

-Алло – понесся ее сонный голос по проводам.

-Это я, Марго – раздалось в трубке – как ты там, все в порядке?

-А, Марго, да все нормально, спасибо.

-Спасибо мало, с первой получки должна проставиться, я может сегодня забегу к тебе не надолго, а баба Вера еще у тебя?

-По-моему да, не знаю, сейчас взгляну, а чего, позвать ее?

-Да нет ладно, отдыхай, пока.

На кухне что-то шкварчало, Максимка лежал в своей кроватке, забавляясь побрякушками. Ева, взглянув на него, улыбнулась, настроение было приподнятое, ей хотелось петь и веселиться, и не думать, и не вспоминать о той серой и унылой жизни, которой она жила до сих пор. «Может быть я влюбилась?» – подумала она, но сразу же прогнала эту мысль от себя.

-Вот мое солнышко, вот моя любовь – взяв из кроватки сына и напевая какую-то нелепую мелодию, Ева кружилась по комнате, переполняемая зарядом положительных  эмоций.

Глава 8.

Очень странно было то, что я прочел. За три года работы в пункте приема макулатуры ничего подобного мне не приходилось находить. Встречались дневники Оль, Маш, Даш украшенные трогательными идиотскими рисунками, какие обычно рисуют юные школьницы. Бесконечное количество тетрадок с признаниями в любви Леше, Сереже, Пете, тщательно переписанные тексты кастратских исполнителей поющих про лошадей, голубей, изгибы гитар и прочий бред, были здесь и просто стихи поэтов, в основном любовная лирика, кухонные рецепты и всякая чушь подобного типа. Правда иногда встречалось народное творчество очень даже интересное, такое я не пропускал мимо, вырывал листок и складывал в папку.

Почему-то все поэты любят осень, что-то есть в этом времени года. Что то магическое, притягательное, словами здесь вряд ли можно объяснить, это нужно почувствовать, некая вибрация души, какая-то дикая душевная боль, не понятно чем вызванная, быть может увяданием природы, ее смертью. Мне не нравятся задушевные стихи, все эти плаксивые излияния, типа – душа ревет, вся истекает кровью, любимая моя где ты, ну позвони мне хоть сегодня, а то конец придет мене, ну и в таком духе. Но одно стихотворение мне все же запало в душу, не знаю кто автор, как оно называется, да в сущности это и не важно. Пусть оно написано слегка коряво, не профессионально и кто-то назовет  графоманством, все это ерунда, главное то, что оно, как-то очень совпало с тем настроением, которое у меня было тогда, когда я его впервые прочитал.

Лишь плакать осенью унылой

Что больше, что?

Пожалуй, все.

Любовь давно осиротела

Быть может лучше без нее.

Не стоит мучаться ночами

Сквозную рану бередя

Любовь давно сопрела в яме

И с нею вместе умер я.

Что толку в жизни одинокой,

Летящей словно лист,

И память тянет тяжким грузом

На землю опуститься вниз.

Под сапоги и смех прохожих,

Под равнодушную метлу,

Которой, утром пьяный дворник,

Сметет в канаву жизнь твою.

Вот так сидел я и думал, что толку в жизни одинокой? Живешь, живешь, для чего, ради чего, а после некий дворник сметет тебя и все, что жил, что не жил. Стоит ли о том вообще задумываться, в таком случае, коли толку в этом ну ни какого нет.  Живешь и живи себе тихонько, решил я и напился в драбаган. Ни чего хорошего от этих стихов и подобных рассказов, романов, нет, одно только расстройство, дурные мысли, плохое настроение, ангедония, одним словом. Но что мне оставалось делать, коли я работал на таком месте, коли так меня приучили, что духовный голод в нутре моем ощущается сильнее нежели физический.

Я все читал, на чем останавливался мой скучающий взор. Вся моя жизнь из того и состояла – пил и читал, читал и пил. Но с тех пор, как мне в руки попала эта рукопись, жизнь моя, некоторым образом, переменилась, словно бы я обрел то, чего так долго искал, а именно некий смысл своего вяло текущего существования. У меня был прочный фундамент цельного, прекрасного произведения, оставалось бросить пить, перестать читать, так как все эти занятия отнимают слишком много времени и сил, и приступить к строительству романа, возводя кирпичик за кирпичиком дивное здание. И я окунулся в это строительство с головой, даже не подумав о том, что вместо дивного здания может получиться не менее дивный лабиринт из которого мне уже никогда не удастся выбраться.

Вообще эта ситуация чем-то напоминает мне нашу великую русскую культуру. Нет, я совсем не хочу сказать, что наша культура, несомненно, одна из богатейших культур мира, создавалась и продолжает существовать благодаря плагиату, примитивному заимствованию, боже упаси. Однако же древняя, безусловно, самобытная Русь-матушка, стоит на византийском крестово-купольном сооружении, алфавит опять же, однако надо отметить, что древняя Русь – это вам не Византия, а богатейшая, самобытная культура и если фундамент у нее крестово-купольный то все остальное, извините, наше русское. Феофан Грек, тут очень темно, почему грек, откуда Грек, вряд ли нам суждено это узнать, даже если господа ученые сообщат нам, где и в каком году родился, а прозвище получил, потому как писал на вроде греческих богомазов, оставим его и обратим свой пылкий взгляд на Рублева – это вам уже не грек, эта Русь с его троицы смотрит на нас своим чистым, полным любви и умиротворенности взглядом. Здесь нет ничего византийского, греческого, здесь только русское, в этом еврейско-библейском сюжете. Он наплевал на каноны и выбросил прочь и коров и Сару, и ее благоверного, и оставил только то, что должно помещаться в душе истинно русского человека. Квинтэссенция религиозности, жертвенность и некий мистицизм, молитва писанная красками. Это у них там перспектива, потому что они смотрят на картину, а у Рублева икона и она смотрит на тебя, да не просто смотрит, а именно входит в твою мятежную душу, в каждую клетку твоего организма. Не будем трогать ни Петра с его реформами, ни Екатерину с классицизмом и нарышкинским барокко, оставим все это в покое.

Перенесемся в век двадцатый, точнее в его начало и что мы там увидим, воодушевленные новыми открытиями европейских художников наши сограждане начинают, и это не для кого не секрет, подражать им, но уже через,  несколько лет у нас появляется нечто не ведомое западу, а именно беспредметная живопись – Кандинский, Малевич и прочие художники, которые выстроили свои небоскребы в культурном пространстве, хотя фундамент там, как не крути иностранный. Начало 20-го века в искусстве ряда европейских стран отмечены явлениями, хотя и очень различными, но имеющими черты общей направленности. Нельзя не увидеть почти повсеместно отхода от реалистического предшествующего искусства. Эти появившиеся течения и направления в искусстве принято называть авангардными. «Как и в других западных странах, зарождение революционного искусства в России происходит в 1910 – 1915-е годы, и оно подвергается испытанием всех эстетических «измов»: символизма, экспрессионизма, футуризма, кубизма, дадаизма, конструктивизма, неоклассицизма, сюрреализма, добавим к этому еще и спиритизм и популизм; и все же русский авангард отличается своей особенностью и аутентичностью». (Жан-Пьер Арманго в статье «К вопросу о сюрреализме в русской авангардной музыке».

Сравнивая некоторые стабильные черты живописи мастеров «Бубнового валета» периода первых трех выставок с живописью художников Франции, которых «валеты» считали союзниками, можно увидеть их сходство, но можно увидеть и различие. (Достаточно просто сопоставить шедевры – к примеру «Красную Эйфилеву башню» Робера Делоне (1910) и «Василия Блаженного» Аристарха Лентулова (1913), натюрморты Анри Матисса и натюрморты Гончаровой, Куприна, Лентулова, Фалька, Машкова начала 1910-х годов – сходство очевидно, но оно и не скрывалась.) Дерен, Леже, Матисс, Ван Доген, Вламник, Пикассо не случайно были участниками выставок, организуемых «валетами», это были соратники.

Но были и сугубо местные черты. Можно сказать, что возникающие в европейских столицах синхронно тенденции обретали на почве России не только индивидуально авторскую окраску (что естественно), но и тон, указывающий на состояние и специфический характер интересов российского общества.

«Проблема поисков собственного стиля внутри дихотомного поля уже открытых, «чужих» пластических систем, встает перед Малевичем около 1913 г., когда он окажется в ситуации перед кубизмом Пикассо и футуризмом. Стремительная эволюция, в которой роль катализатора сыграла «чуждая» дихотомия, привела художника к проектам декораций «Победы над солнцем» и супрематизму.

В связи с Ларионовым, в творчестве которого воплотились, быть может, лучшие достижения раннего этапа русского авангарда, возникает еще одна проблема истоков новейшего европейского искусства, связанная с живописью Анри Руссо и ее стимулированием развития кубизма у Пикассо. Ларионов первый создатель вместе с Гончаровой неопривитимизма в русском искусстве, не мог оказаться в прямую незатронутым этим открытием европейского авангарда, тем более, что одним из страстных поклонников искусства Руссо был старший друг и вдохновитель Ларионова – Василий Кандинский». (М.А. Бессонова. Статья Постимпрессионизм, фовизм, кубизм и русский авангард – эффект синхронного прочтения текста. Русский авангард 1910 – 1920-х годов в европейском контексте. – М.: Наука, 2000. 41 с.)

У русского  и европейского авангарда в начале века был один путь, одна логика развития; в общем можно сказать, что и итоги были очень похожими. Незначительные хронологические сдвиги в истории открытий, когда пальма первенства переходила из рук в руки, не столь уж существенны. Однако за короткий промежуток времени русские авангардисты в развитии превосходят своих европейских коллег.

«Русский авангард в силу ряда причин оказался «впереди планеты всей». Его лидеры – Кандинский, Малевич и Татлин – решительно «отреклись от старого мира» изобразительности, на что так и не решились еще тогда европейские художники. Главными факторами влияния здесь были: декоративность русского народного и средневекового искусства, присущий всей русской культуре дух народного и романтического утопизма, мощная учительно-проповедническая тенденция русского искусства и литературы». – (Петров-Стромский В.Ф. Тысяча лет русского искусства: история, эстетика, культурология. – М.: Терра, 1999

Русская почва она благодатна для взращивания, кидайте свои плоды и они взойдут с такой быстротой и в таком качестве, что вы усомнитесь в том, что из чахлых семян может вырасти здоровая, плодоносящая культура, способная, тенью своих ветвистых побегов, затмить чьи угодно синтетические клены и изгнившие дубы. Быть может, это я все к тому, что бы хоть как-то оправдать себя, избавиться от этого давящего груза с незатейливым названием – плагиат, быть может, то что попало мне в руки в моей интерпретации станет чем-то на вроде искусства и займет свое место, где ему положено занять. А по большому счету, кроме апатии и уныния, сопровождающих меня по этой светлой дороге бытия, ни чего и нет, и в свете этого заявления я вполне откровенно могу сказать, что мне собственно не важно, займет оно место в сортире или где еще. Так или иначе я взялся за эту работу. И вот что меня сподвигло.

Возвращаясь после работы  домой, я был подвержен какому то странному чувству, чьи то чужие мысли, словно отвратительные рыжие муравьи, роились в моей голове. Даже, скорее это были не мысли, а нечто большее, словно бы я сам видел и переживал все то, что и стало реальным концом этой драмы.

Я был веснушчатым  школьником, с простым и не затейливым именем – Петр. В нашей школе проходил плановый сбор макулатуры, под лозунгом «Даешь стране бумагу», и мы, как истинные патриоты своего класса, решили не ударить в грязь лицом и отправились в близ лежащие дома за вожделенными бумажками. Два раза нас с приятелями обматерили, в одной квартире приняли более чем радушно и выдали каждому по стопке газет, даже предлагали попить чайку, но мы любезно отказались.  В других квартирах попросту никого не было, либо не открывали дверь. Вскоре моим приятелям опостылело это неблагодарное занятие и они решили ретироваться, что собственно говоря и сделали. Я не собирался сдаваться просто так без боя и решил, что пока не заполучу хотя бы клочок бумажки, домой не пойду. Поднявшись на пятый этаж, я позвонил в одну из квартир. Женщина, открывшая дверь, жутко напугала меня. Ее лицо было исковеркано ужасной гримасой, большие на выкате глаза сверкали, излучая могильный холод, вздувшиеся на горле вены проступали из-под кожи безобразными переплетениями. Из одежды на ней были надеты лишь мужские семейные трусы, по покрою напоминавшие шорты.

-Тебе чего? – могильным холодом застряло во мне, повергая в ужас.

-Ма-ку-ла-ту-ру – пробурчал мой окаменевший рот.

Ответ последовал не сразу. Она впилась в меня своими безумными глазами, словно сверлом проделывая в моем мозгу дырку. За это время, я успел повзрослеть, постареть, умереть, родиться вновь, пойти в школу, доучиться до седьмого класса, прежде чем она сказала:

-Подожди здесь – и скрылась, закрыв за собой дверь.

Я уже был готов убежать, но не смог, стоял словно заколдованный, пытаясь побороть переполняющий душу ужас неизвестности. Дверь приоткрылась, в проем высунулась рука со стопкой белых исписанных листов. Кому принадлежала эта рука и чьи это были бумаги, мне было уже глубоко наплевать. В этот момент меня окликнули ребята.

-Петька, ты где?

И этот крик, словно удар, вывел меня из этого жуткого состояния оцепенения.

Столб, в который я врезался на полном ходу, в свою очередь, вывел меня из состояния транса. Ничего подобного за свою жизнь мне не приходилось переживать. Я никогда не страдал галлюцинациями, не видел вещих снов и не обладал даром ясновидения, но что-то подсказывало мне, что эта история закончилась именно так.

Придя домой, закрывшись в снимаемой мной у одной вредной старухи комнате, я занялся лишь одним занятием, сел записывать, увиденный, как мне казалось реальный, глюк. Однако оказалось все не совсем так, или же совсем не так, в общем об этом после. А тогда, весь вечер и всю ночь я строчил строчку за строчкой, лист за листом, словно как помешанный и уже под утро уснул прямо за столом на своих исписанных листах бумаги.

Жизнь потихонечку шла своим чередом, я ходил на работу, так же почитывал макулатурку, попивал пиво и не только,  и ко всему прочему строил, строил свой лабиринт, выдумывая различные витиеватые ходы, комнаты, закоулки, переулки, тупики.  Я долго размышлял и старался представить себе Еву, Ника, как они выглядели, какова в реальности была жизнь этих персонажей и что с ними сталось в дальнейшем. Найденная рукопись поставила много вопросов, ответы на которые я, по всей видимости должен был искать в своей голове.

Не знаю сколько прошло с тех пор времени, как я прочел этот недописанный роман и принялся создавать на его основе свой, только вдруг случилось нечто, не поддающееся логическому объяснению, что-то из области мистики, хотя вполне возможно это было всего лишь простое совпадение. Дело в том, что, как обычно почитывая на работе сданные в утиль журналы, я наткнулся на рассказ, который сразу же привлек мое внимание. Это был рассказ, слепленный из моей рукописи. Кто написал его? Тот, кто является подлинным автором моего экземпляра, или же кто-то другой? На этот и массу других вопросов мне мог ответить только тот, кто является автором этого рассказа? Но вдруг мою голову посетила мерзкая мыслишка, а что если этот кто-то один из моих клонов, проще выражаясь, такой же автор, как и я, и ко всему этому делу имеет отношения постольку поскольку, ему так же, как и мне попала эта рукопись случайно, но немного раньше. Ведь и я практически был готов пойти с моей интерпретацией событий  в редакцию какого ни будь журнала, или издательства. Но то, что было написано в этом рассказе несколько не соответствовало моей версии, увиденного на яву. Как бы там не было, я твердо решил найти человека написавшего этот опус.

Глава другая.

Я зашел в подъезд и поднялся на пятый этаж, какое то смутное чувство вдруг охватило меня. Мне показалось, что я уже был здесь однажды, обшарпанные стены, нацарапанное, видимо ключом, или каким-то иным острым предметом, неприличное слово, сожженная кнопка лифта, обтянутая черным дерьмонтином дверь. Словно наваждение, некое дежавю, со мной случалось подобное и раньше, однако в этот раз все было намного реальней и отчетливей, хотя я точно знал, что в этом доме впервые. Прочь темные мысли, прочь чертовщину и мистификацию, обычный бред, вызванный неким мандражом, страхом перед неизвестностью. Кто и что ждет меня за этой дверью? Быть может там преспокойно сидит матерый убийца и попивает водку? А я, пустая голова, ни какой стратегии, тактики, позвоню в дверь, а когда откроют, скажу, что все знаю и сейчас направляюсь к прокурору, или лучше, куда вы дели тело, мерзкий душегуб, бред. Собачий бред. Я достал сигарету и закурил, и пока тлел табак в этой бумажной кишке и из легких моих сочился дым, миллионы самых черных, мерзких мыслей роились в моей голове, словно пчелы в улье. Скурив все до конца, я бросил слегка подгоревший фильтр на грязный кафельный пол и нажал на кнопку звонка, уже не разбирая ни каких мыслей, превратившихся в огромное всепоглощающее пчелиное жужжание.

Дверь открыла не молодая, миловидная женщина, закутанная, словно в броню, в зеленый махровый халат.

-Вам кого? – слегка подхриповатым голосом спросила она.

-Вы знаете, – начал я из далека, немного смутясь, – мне нужен автор рассказа, напечатанного в этом журнале.

Она взяла журнал. Тонкие изящные пальцы с неровно подстриженными ногтями, бережно, даже любовно погладили бумагу, словно бы это была кошка или собака.

-На двадцать третьей странице – прохрипело мое пересохшее горло.

Женщина повертела журнал в руках, затем отдала обратно, так и не открыв его, переведя свой взгляд на меня.

-С чего вы собственно взяли, что он живет здесь?

-Знаете ли, я был в редакции, там, не без труда конечно и кое-каких материальных затрат, мне удалось выяснить адрес, вот я собственно и…

-Пришел – закончила она начатую мной фразу, так словно бы ждала меня всю жизнь, ну или чуть по меньше, – зачем вам это?

-В каком смысле?

-Я спрашиваю зачем вам сдался этот автор?

И тут меня словно, что-то торкнуло по башке, ведь эта особа вполне могла оказаться убийцей, по крайней мере те записи которыми я располагал, не в прямую, но косвенно говорили об этом. И вдруг перед глазами, очень отчетливо, встал образ той женщины из моего видения, хищный безумный взгляд, вздувшиеся вены на горле, обнаженная грудь, это была она, стоящая сейчас передо мной.

-Видите ли, мне он нужен, у меня к нему есть небольшое дело  – превозмогая сопротивление подкатившего к горлу кома, невнятно произнес я.

-Проходи – спокойно, без всяких эмоций, сказала она, пропуская меня вперед. – Пить будешь?

-Не откажусь.

-Чай, кофе? Не снимай с ног.

-Лучше чай, ничего не понимаю в кофейном вкусе.

-Чая у меня нет к сожалению.

-Да, ну пусть будет кофе.

-Кофе тоже нет.

Я чувствовал себя ужасно не ловко.

-Хорошо – только и нашелся, что сказать.

-Чего же здесь хорошего, ему говорят ничего нет, а он, хорошо.

Тут уж я совсем растерялся и должно быть даже покраснел слегка, и для того что бы хоть как-то сгладить конфуз раскрыл рот и уже было собирался ляпнуть какую ни будь чушь, но она перебила меня.

-Есть спиртное, ты как?

-Нормально, но если его мало то я мог бы сбегать и купить.

Пытаясь исправить прежние оплошности, я вновь сел в лужу, точнее туда посадила меня эта желчная особа.

-Ты, что алкоголик? – надменно спросила она и не дожидаясь ответа, достала откуда-то из ящика бутылку красного сухого вина.

Через несколько минут на столе стояла тарелка с тонко порезанными ломтиками сыра и вареной колбасы, две кружки, бутылка емкостью 0,75 и загадочно распластавшееся, какое-то сказочное животное, неведома зверушка, в виде пепельницы.

-У меня все просто, не люблю всей этой мишуры, – она искоса взглянула на меня – да нет моя фамилия ни Шарикова, не боись.  Ну, так я слушаю вас молодой человек, имя мне ваше знакомо, так, что не утруждайте себя, мое вам надеюсь тоже. Хотя, что же это я, давайте выпьем за встречу, за ваше возвращение.

Да, подумал я, в этом поле дюжине психиатров было бы не тесно, женщина явно больна и причем на всю голову. Что это за возвращение, если мои глаза впервые видят эту особу, тот бред увиденный в результате умственного и глазного перенапряжения не считается, да даже если и считается, то тогда я был мальчиком, который ни по каким критериям не был похож на меня в детстве. Хотя опять же, прибывая в этом апокалиптическом трансе в юном теле отрока, собирающего макулатуру, со стороны себя мне видно не было, виделись лишь окружающие предметы и одним из них возможна была эта полоумная, хотя с точностью до сотой сказать трудно. Однако я не стал в этот торжественный час нашей встречи озвучивать свои думы, возможно побоялся припадка, который вполне может случиться с этой дамой или просто из вежливости, а лишь чокнулся с ней кружками и дабы она не подумала, что я алкаш, слегка пригубил кислятины.

-Так вот, я собственно хотел бы повидать автора, у меня к нему дело, собственно.

-Дело, говоришь, ну что же это хорошо – загадочно произнесла она, взяв бутылку и вновь принимаясь налить вина.

-Спасибо у меня есть.

-Чего так, ты пей не стесняйся – она наполнила свою кружку практически до верха, затем слега отхлебнула, что бы не расплескать – не часто в наше время встречаются трезвенники, даже если у них язва.

-Я вовсе не трезвенник, просто… – и тут понял, любое сказанное мной слово в данной ситуации может быть применено против меня, по этому просто взял кружку и выпил все залпом до дна.

-Ну вот то-то, а то я ни я, и лошадь не моя. Так значит дело, какого плана, позвольте полюбопытствовать, дело, на издателя ты не похож, может в соавторы набиваешься?

Разговор явно не клеился, эта чванливая сука, казалось на несколько ходов вперед просчитывала мои, да честно говоря я и сам не знал какое у меня к этому долбанному автору дело, версию которого можно ей предложить. Быть может спросить ее напрямик, ты сука траханная Ника мочканула, и тут она расколется и завоет горючими слезами, только не выдавай меня, стоп, кажется эта стерва сказала, что знает мое имя, а я ее. Хорошо, предположим, что ее мне известно, но мое ей откуда?

-Вы знаете, для меня все это выглядит слегка странным…

-Вот как, от чего же? – перебила она.

-От того, что я, не знаю как вы, вижу вас впервые и по этому не могу знать вашего имени отчества и совсем теряюсь в догадках откуда вы знаете мое?

Она отхлебнула из кружки и закурила.

-Меня зовут Ева – помрачнев, совершенно серьезно произнесла она – чего вытаращился, словно бы привидение увидел. Да, я и есть та самая Ева, тебя что-то смущает?

Я не мог вымолвить ни слова, лишь тупо смотрел на нее. Картинка материализовалась, комикс ожил.

Чему же тут удивляться, подумал я, совершенно нечему, можно было бы и самому догадаться. В принципе я и догадался, хотя все же, по большому счету мне это казалось бредом, впрочем и сейчас кажется то же самое.

-Я, кстати по этому собственно, мне бы с Ником переговорить – пытаясь скрыть волнение, заскрипел словно не смазанная телега мой рот.

-Давай не будем ходить вокруг да около, ты пришел сюда узнать, кто кого убил – она замолчала, теребя мочку уха, затушила сигарету и тут же закурила новую – все живы, Ник просто ушел, даже не попрощавшись, куда, мне увы не известно. Я долго ждала его, ночь сменял день, слеза слезу и когда песочные часы изжили весь свой запас снисходительной лести, слезы высохли, время и пространство соединились в одну точку и явился ты для того, что бы выполнить возложенную на Ника миссию. Вот по этому тебя зовут Ник и любое другое имя есть лишь тень этого.  А я Ева, та Ева, которую ты знаешь.

Голова шла кругом, вполне понимая, что меня затягивают в какую то дурацкую игру, я все-таки поддался соблазну и сделал шаг на встречу неизвестности. Хотя этот шаг был уже не первый, что мне стоило, просто эту кипу, заполненных чьим то бредом, бумаг отправить по назначению, на переработку, нет, надо было прочесть и уже тут я попал в эти коварные сети, в этот лабиринт, по которому и бреду, не осознавая, что построил его ни кто иной как я сам, хотя может и осознавая, кто его знает. Однако отступать некуда я уже внутри.

-А, кто тот Ник и что с ним?

-Кто? Да в общем и целом ни кто, один из многих, приехавших из какого то небольшого городка, поступил в вуз на филолога, отучился и все.

-В каком смысле все?

-В прямом, из общяги поперли, на работу устроиться не мог или не хотел, выход один, вернуться домой, где, увы, ни кто не ждет. И тут подвернулась дура Ева, бедная, глупая овечка, приютила, обогрела … – она замолчала, на глаза навернулись слезы.

-И убила – прошептали мои глаза.

Ева манерно, пальчиком смахнула слезинку и улыбнулась.

-Нет, он куда-то ушел, вообще надо сказать, частенько пропадал то на неделю, то на две, приходил и сразу принимался писать. Сам воняет как псина, не бритый, голодный, так и засыпал за своей рукописью. Он долго у меня жил и что странно никогда не давал мне читать написанного.

-Почему?

-Не знаю, но как-то раз я все же прочла одну из его вещей, понятия не имею, что это было: толи рассказ, толи некое признание, а может еще что.

И Ева вкратце пересказала прочитанное.

«В неком захолустном городе Н, населением около пятидесяти тысяч человек и площадью, где даже у бродячих псов есть клички, жили два друга. Вместе учились, проводили свободное время, гуляли с девчонками, писали стихи, устроились на работу и все, казалось, шло хорошо, но один из них – А, решил попытать счастья в большом городе, собрал вещи, попрощался с родными и уехал.  Б – тем временем остался в этом городке и все так же продолжал жить, учился, гулял, работал, а на досуге пописывал и стихи, и рассказы. И вот однажды он решил написать большое произведение – роман, трудился два года непокладая рук и в конце концов написал. Дело сделано, роман написан, что же дальше? А дальше вот что – Б пишет своему приятелю, довольно удачно устроившемуся в большом городе, письмо с просьбой посодействовать в продвижении написанного им романа, но ответа не получает. И вот когда А приезжает навестить родных, два приятеля встречаются и договариваются о сделке. Хотя конечно сделкой назвать это сложно, скорее услуга по дружбе.

И так, они встретились и как водится, отметили это дело.

-Послушай А – сказал Б – я тебе письмо написал, ты его получил?

-Получил, но знаешь, вечно дела, не смог ответить извини.

-Да ладно, не извиняйся, я тут роман не хилый настрочил, поможешь пристроить куда ни будь, здесь у нас сам знаешь нет ничего, а там полно издательств, отнес бы куда ни будь, авось выгорит чего.

-Хорошо, я постараюсь – сказал А и принялся рассказывать о своем житие бытие в большом городе, красочно расписывая свои героические похождения, хвастаясь тем, что видел тех-то и тех-то знаменитостей, был там-то и там-то и все в этом духе.

Перед отъездом А, Б дал другу рукопись, они обнялись и попрощались.

-Ты напиши мне, как там что получится с романом, хорошо.

-Обязательно – крикнул А, заскакивая в вагон поезда.

Всю дорогу А читал роман своего друга и надо сказать пришел от чтения в восторг.

Неделю спустя после приезда в большой город он выкроил свободное время, узнал адрес издательства и понес рукопись. Милая обворожительная девушка с маслеными глазами, улыбаясь свежестью влажных зубов, взяла роман и сказала, что с ним свяжутся, не задавая при этом ни каких посторонних вопросов. Через месяц в съемной квартире, где проживал А раздался телефонный звонок.

-Ало – сказал он заспанным голосом.

-Простите, я могу поговорить с А?

-Да, это он и есть.

-Вас беспокоят из издательства, вы не могли бы подъехать к нам, это касается вашего романа?

А спешно собрался и отправился на встречу с редактором.

-Должен вам сказать, молодой человек, что роман слегка сырой, но он некоторым образом потряс меня, написано легко, живо, кое-где есть не доработки, но это не беда, я думаю он пойдет – пробасил главный редактор, мужчина лет сорока пяти, аккуратно подстриженный с густой черной бородой и умными хитрыми глазами. – Мы хотим подписать с вами контракт на пять лет, за это время вы обязуетесь написать еще три романа, каждый из них, понятное дело, будет оплачиваться отдельно, плюс проценты, в общем то все это указано в контракте, ознакомьтесь пожалуйста.

И он протянул А папку с бумагами. При виде суммы гонорара за роман ни о чем другом, как о деньгах А уже не думал, он безропотно подписал даже не читая контракта.

Получив наличные на руки А даже и не вспомнил о своем друге, теперь он был богат и знаменит, о нем писали в газетах, говорили по телевизору, приглашали на всевозможные рауты, где собирались сливки общества: писатели, актеры, певцы и прочие высокопоставленные особы. Время шло, книга раскупалась, ее читали, о ней писали, но все проходит и что бы удержаться на плаву, одной книги не достаточно, нужно подтверждать свой светлый дар, да и сроки указанные в контракте поджимали А.  Чуя грозящую гибель, он закрылся у себя в квартире и пил всю неделю с утра до вечера, затем еще неделю отлеживался, приходя в себя, и обдумывал  дальнейшие действия. Он написал письмо своему старому другу.

«Привет Б, как там у вас дела, у меня все по-прежнему, работаю потихоньку. На счет твоего дела, я отнес твой роман в ряд издательств, но везде получил отказ. Не переживай, там сидят одни уроды, которые ничего не смыслят в настоящей литературе, им нужно только одно, что бы это приносило деньги, конъюнктура понимаешь ли. По больше секса и садизма, трупов и стрельбы, нынче детективы ценятся, а вы мой друг с вашим произведением не попадаете в рыночную струю, ваш роман не интересен, хотя признаться написан он хорошо и даже очень, но продаваться не будет, а для писателя и для издателя главное, что бы их продукт был востребован, то есть продавался, а иначе мы просто разоримся, у нас не благотворительный фонд, увы. Напишите еще что ни будь и пусть это будет что-то хотя бы отдаленно похожее на детектив и еще необходимо, что бы ваше произведение было жизнеутверждающее, а то люди уже устали от негативизма оценок. Так мне ответили в одном издательстве, в другом просто сказали не наш профиль, в третьем заявили, что не прошло. Но я не советую тебе расстраиваться, это клевое произведение, просто супер, признаться честно, читал в захлеб, не отчаивайся и попробуй написать еще один роман и тут уж они точно не отвертятся. Ну вроде бы все, да вот что еще, пожалуйста ответь мне сразу, как только получишь это письмо».

Через неделю он получил ответ. Б писал, что не будет больше ничего писать и вообще, что он забил на всю эту сраную литературу и весь этот собачий бред, и сжег все, что им было написано. И если тебе вернули рукопись, то и ее сожги – прочитал А и впал в еще большую депрессию. Он понял, что кроме как на себя ему не на кого больше рассчитывать и принялся писать роман.

-Однако ты умеешь удивить – сказал главный редактор, прочитав принесенную А рукопись – я давно работаю в этом бизнесе, но признаюсь честно, такое бывает редко и в моей голове немножко не укладывается одно с другим.

А напряженно курил, глотая каждое слово, каждый звук этого человека.

-Я не знаю, кто это писал, но это просто превосходно, тебя ждет большое будущее.

А попытался открыть рот и что-то сказать, но возбужденный редактор восторженным голосом перебил его.

-Шучу, шучу, у тебя большой дар, это новое произведение совсем не похоже на предыдущее, оно гораздо интересней и по стилю, по изложению,  по всему, теперь я вижу, что не зря поставил на тебя, это успех и большой успех, гарантированный успех. Теперь мы попридавим хвост конкурентам.

Окрыленный, успехами своего внезапно открывшегося писательского дара А принялся строчить роман за романом и вскоре стал знаменит и популярен, и популярность его была не дутой, а истиной, он заслужил ее своим трудом. Об А много писали в газетах и журналах, его переводили на иностранные языки, книги выходили большими тиражами и их раскупали моментально. И все были довольны кроме журналисткой братии, которую недолюбливал молодой плодовитый автор, он, после того как сам взялся за перо, больше не давал интервью, не снимался в журналах, не выступал на телевидении. Почему? Изумлялась общественность, с чем это связанно и кто он такой, и откуда?

Как гром среди ясного неба разразился скандал. Один дотошливый журналист раскопал причину тайны загадочного автора и выплеснул на страницы газет всю неприглядную правду.  До суда дело не дошло, так как чему там доходить, у Б на этот момент ничего не было подтверждающего его авторство ни произведений, ни имени, ни денег. Все что у него было это ненависть к своему бывшему другу и неизлечимая болезнь – алкоголизм, которой он страдал уже несколько долгих лет. Б за приличную сумму денег, на которую он приобрел ящик водки, рассказал журналисту о коварстве своего друга, а после того как ящик сдулся,  повесился. Раздутый прессой скандал приобрел направленность травли А. Именитого писателя обвинили в плагиате и смерти своего бывшего друга, якобы тот писал за него все эти романы, а А лишь пользовался результатами его труда. А закрылся дома, впал в глубочайшую депрессию и принялся пить с утра до вечера, сутками и литрами, все это очень скверно отразилось на его душевном здоровье. Ему вдруг начало казаться, что именно так все и было на самом деле, что он всего лишь жалкий плагиатор не написавший за свою жизнь ни строчки. На почве пьянства и всех этих переживаний у него началась шизофрения и вскоре он попал в сумасшедший дом, где и написал свой последний роман, благодаря которому восстановил свое по праву заслуженное имя великого писателя, но увы посмертно».

Странно, подумал я, а может быть концы всего этого дела, моего дела, моей рукописи зарыты куда как глубже, чем мне кажется и сразу же выбросил из головы эту вздорную мысль, так как идти у нее на поводу можно было долго и куда бы она меня завела известно только одному богу.

-Интересно, как вы думаете это был роман?

-Друг мой, ты вполне можешь тыкать мне, не обижусь, честное слово, а по поводу этого, то я тебе уже сообщила, что не знаю, что это было, может роман, а может правда жизни. Ник не посвящал в свои дела, мы лишь трахались, да болтали о высоких материях, о роли культуры в жизни народов, какая глупая фраза,  в общем о всякой чешуе, болтали, молчали и трахались, вечерами я ему рассказывала о своей жизни, а он все спрашивал и что-то записывал.  Ну да ладно уже поздно, если хочешь, можешь остаться, можешь уйти, как тебе будет угодно, а я с твоего позволения пойду спать.

«Я зашел в ее дом на минуту и остался на несколько лет».

Именно это время мне понадобилось, что бы дописать роман. Не возможно поверить, но я на столько погрузился в эту работу, что в один прекрасный день превратился в Ника. Его глаза, какие-то обреченные, серо-зеленые, словно стоячая вода, подернувшаяся тиной,  грустный, немного презрительный, насмешливый взгляд, вздыбленная челка, слегка сутулый нос, размашистые брови, длинная худая фигура, пристально вглядывались в меня, из старого запыленного зеркала. И почему я решил, что именно так должен выглядеть тот кем я стал, не знаю.

Это время не было одним из лучших дней в моей жизни, но словно сладостная пуля прошло оно сквозь меня на вылет, оставив на сердце зияющую рану.

По началу отношения с Евой были предельно натянутые, словно бы она злилась на меня за что-то, чего я понять ни как не мог, или же не хотел. Около месяца она дулась, но в то же время делала все, что бы я остался. Мне некуда было идти, так как комнату которую я снимал у злобной карги, должно быть уже занял кто-то другой,  да и признаться честно, я вовсе не собирался потерять ту единственную нить, которая связывала меня с Ником. Должно быть то время, когда Ева зубоскалила и огрызалась, было ни чем иным, как стратегической уловкой, неким тактическим ходом  со стороны этой достаточно не глупой женщины. Она вела разведку боем, но после месяца этих боевых действий, мне показалось, что девушка воин уволилась в запас. В нашем совместном проживалище зацвели хризантемы, заблагоухали розы и на голых, серых ветках взаимной неприязни, вдруг начали набухать почки дружественных отношений, а из них проклевываться листочки светлого сексуального чувства. Однако же назвать это любовью я вряд ли бы осмелился, по крайней мере с ее стороны. Что касается меня, то признаюсь честно, нутро мое клокотало при виде ее обнаженного тела. Во мне проснулась бешенная сексуальная энергия, я готов был любить ее по десять раз на дню, а то и больше. Но все не так просто, должно быть она не любила секс, или же не любила заниматься этим со мной. Хотя первое время эта ненасытная волчица буквально пожирала меня, выпивая все соки. Я физически не мог отказаться, она набрасывалась и насиловала меня, то ласково, то грубо, но всегда до изнеможения. Однако, видимо непостоянство являлось одной из главных черт ее характера, или же это был некий тактический ход, не знаю. И вот когда я уже стал привыкать к подобному марафону, она вдруг резко потеряла интерес к этому веселому занятию, то отнекиваясь, уповая на усталость, то ссылаясь на больную голову, и прочие, прочие причины. Совместное житье вскоре начало приобретать унылый вид дырявой шлюпки. Мы трахались все меньше и меньше, во время занятий сексом она кряхтела и зевала, выказывая недовольство. Я все время оправдывался и извинялся, то за то, что прижал ей волосы, то за то, что больно надавил ей на грудь, то еще за что ни будь подобное. После совокупления она заваливалась на бок, повернувшись ко мне задом, к стене передом и тут же засыпала. Как-то раз, после совокупления, когда мы расслабленные, в блаженной истоме, созерцали замысловатые узоры на потолке, занесенные туда водой, по вине нерадивых соседей, я спросил ее:

-Ты рожала?

Несколько минут она молчала, а потом тихо, как-то нехотя ответила: «да».

-И где твой ребенок? – спросил я с такой интонацией, словно бы собирался услышать, типа, у бабушки, или в санатории, или еще где, не важно.

-Я убила его – холодно произнесла она, – и давай закроем эту тему.

Я повернул голову и увидел, как по ее щекам текут слезы и в них словно золотом блестят и переливаются нечеловеческие страдания. Она встала, утерла лицо ладонью и направилась в ванну. Зажурчала вода, щелкнул шпингалет. Мерно тикал будильник, каждая секунда словно удары молота разрывали мой мозг, пять минут мне показались вечностью проведенной в аду.

-Ева, открой – постучал я в дверь.

Шпингалет щелкнул, дверь приоткрылась, шум воды резанул по ушам.

Моя любимая женщина сидела на краю ванной курила и беззвучно плакала.

-Все хорошо, иди, я сейчас приду, умоюсь только – сдерживая в груди рыдания, монотонно произнесла она.

Достав с антресоли бутылку портвейна, я попивал сидя на кухне, ожидая Еву, между делом рассматривая жирное пятно на обоях.

-Что ты хочешь узнать? – холодно спросила она присев на табурет, закуривая новую сигарету.

-Не знаю.

Она молча взяла пустую кружку и налила в нее из бутылки, практически до краев. Затем выпила все залпом.

-Хорошо, я расскажу тебе, раз ты этого хочешь.

И она поведала мне то, что я уже читал в рукописи Ника и даже то, что было либо утеряно, либо же и вовсе не зафиксировано старательной рукой ее биографа, чью оплошность я попытаюсь исправить.

***

Старушка, баба Вера, та что подрядилась сидеть с отпрыском Евы, прижилась в их квартирке, взвалив на себя уход за ребенком и всю работу по дому. Маленький Максимка часто болел, о садике не могло идти и речи, так как мальчик не мог самостоятельно передвигаться, его ноги болтались, как два совершенно бесполезных хвоста. Баба Вера сама потихоньку обучала его буквам, рассказывала сказки, они вместе рисовали, лепили из пластилина разные фигурки и занимались всем тем, что необходимо знать и уметь малышу. Однако и мама вносила в воспитание сына посильную лепту, покупая ему игрушки, мультфильмы на видео кассетах, разучивая с ним стихи и песенки. Однако же работа проституткой отрывала у нее очень много и сил и времени. Еве нужно было кормить семью, платить бабе Вере, да и на лекарства Максимке уходило уйма денег, ну и конечно же приходя к клиентам, ей необходимо было выглядеть соответствующе, а не в образе утомленной, затюканной проблемами матери одиночки. Кто же будет платить деньги за дряхлую, сонную клячу, которая ни рук, ни ног поднять не может, а только лишь жалобно вздыхает, да подумывает о том, как бы побыстрее отправиться спать.

Максимка рос мальчиком замкнутым и до безобразия спокойным, даже если вдруг ему случалось заплакать, то делал он это не долго, но громко, орал так словно бы его резали. На такие случаи у Бабы веры был всего один прием, но действовал он безотказно. Старушка не пыталась перекричать мальчика, но чуть повысив голос говорила, что за тем, кто кричит  и плачет, приходит крокодил с огромными, острыми зубами, и не разбираясь в причинах плача, тут же откусывает нарушителю спокойствия его кричащую голову.  После подобных угроз Максимка вмиг переставал, не только кричать, но и плакать, вытирал слезы своими крохотными детскими ручонками и жалостливо смотрел на бабу Веру, словно бы выпрашивал у нее защиту от грозного пожирателя кричащих голов.

-Ну вот и хорошо – сразу добрела баба Вера и вновь превращалась в любящую и заботливую няньку. После подобных стрессов, она поспешно старалась отвлечь мальчика от недавней обиды, или боли, сунув ему чего ни будь вкусненького, и неизменно приговаривала: «Кушай, дитятко мое ясное, набирайся сил».

Баба Вера стала родной, и не только Максимке, но и Еве. Старушка некоторым образом заменила ей мать, о которой девушка не имела ни малейшего представления. Баба Вера убиралась по дому, стирала, готовила обед, занималась с Максимом, практически жила у них. Она ни разу, будучи в этом доме, не выказала своего недовольства чем-либо, какая то блаженная улыбка жила в ее глазах, способная согреть своей теплотой и излечить от любого недуга. У Евы не было подруги лучше, чем эта старая женщина, обладающая по истине житейской мудростью. Ева делилась с ней всеми своими переживаниями, радостями и болями, всем что было у нее на душе. Всегда после подобных бесед, Ева чувствовала какое-то физическое облегчение, душевную удовлетворенность, она словно бы заряжалась некой любовью исходившей от этой простой неказистой старушки. В свою очередь, для Бабы Веры каждый такой разговор, был чем то тягостным, на подобие вора на доверии, он проникал в душу старушки и похищал там что-то ценное, что–то дорогое ее сердцу. Баба Вера понимала это, но ни чего не могла поделать, она искренне любила и Еву, которую в тайне считала своей дочерью и маленького Максимку, который ей был вместо внука.

За два дня до шестнадцатилетия Максима баба Вера как-то вдруг осунулась, буквально на глазах из бойкой живой старушки превратилась в немощную, дряхлую развалину. Она еле передвигала ноги, шаркая тапочками по полу, тяжело дыша и охая, но даже в таком состоянии ее большое сердце не переставало излучать доброту и любовь к окружающим ее людям.

-Что это с тобой бабуля – поинтересовался Максим, заметив существенные перемены в поведении и облике бабы Веры.

-Все хорошо Максимушка, все хорошо – улыбнулась она натужно проволочками сморщенных губ.

-Ты давай не раскисай, у меня день рождения на носу, с тебя подарок.

-Справим, справим, не переживай, все наладится.

На шестнадцать лет баба Вера подарила своему названному внучку небольшую старинную икону «Николая угодника», которой дорожила больше всего на свете. Старушка перекрестилась по христианскому  обычаю, поцеловала икону, а затем перекрестила ей Максима и, вручая реликвию, сказала: «Храни ее дитятко, она чудотворная и что бы ты не попросил у святого Николая он поможет, что бы твоя просьба исполнилась, но только ты должен этого очень сильно хотеть и верить, верить в то, что это исполнится».

Гостей они не звали, да по большому счету и звать то было не кого, потому сидели втроем. Стол был не богат, но белая крахмальная скатерть, которую доставали только по праздникам, елочкой разложенные салфетки в салфетнице, не обычно, наискосок порезанный хлеб, все это и многое другое не уловимое глазом создавали какую-то таинственную атмосферу тихого домашнего торжества. Практически все дни рождения проходили в этой семье подобным образом, но это торжество было каким-то особенным.  Мама и сын молча поглощали купленные в магазине салаты, а баба Вера украдкой поглядывала на них.

-Макс, пора зажигать свечки на торте, как ты думаешь? – Ева пододвинула торт поближе к сыну. – Ты чего баба Вера не ешь совсем, что с тобой? – встревожилась Ева, только что заметив болезненный вид дорогого ей человека.

-Не знаю, чего-то худо мне – тихо пробормотала старушка – вы уж тут извините, прилягу я, да посплю малость, авось пройдет, ты мне .., у меня там на полочке лекарства.

-Да что это с ней – не на шутку встревожилась Ева – я сейчас, я скорую вызову, сейчас, сейчас.

Ева поспешно бросилась к телефону и принялась нервно крутить диск.

-Ало, ало …

Скорая приехала через два часа. Кряжистый, приземистый врач, осмотрел больную, тяжело вздохнул, постучал авторучкой по блокноту, как-то по щенячий взглянул на юношу – калеку, затем на его мать и спокойно пробасил:

-Мы скорая помощь, а скорая помощь трупы не возит.

Ева сглотнула застрявший, железным штырем, в горле ком, молча достала из серванта слегка початую бутылку водки и две глубокие стопки и обе наполнила до краев. Пристально посмотрела в глаза врачу и выпила залпом. Мужчина, не долго думая, тоже пропустил рюмочку, взял со стола маринованный огурец, сначала понюхал его, а потом откусил половину. Чудовищный, мерзкий хруст маринованного овоща взорвал ледяную глыбу безутешной скорби, врезаясь сотней осколков в горячее, обливающееся кровью сердце мальчика, порождая в нем звериную ненависть, к этим циничным людям, к собственной матери, ко всему миру и даже к самому себе.

-Убирайтесь вон – прорычал он словно оскалившийся волчонок.

-Чего? – проглотив, перемолотые желтыми зубами, куски огурца и выпучив от удивления глаза, спросил доктор.

-Убирайтесь, убирайтесь все и ты вместе с ними, шлюха, иди, развлекайся. И водку с собой заберите – кричал, словно помутившись рассудком Максим. Слезы нескончаемым потоком лились из его осиротелых глаз, оставляя глубокие раны на его опустошенной от горя душе. Он закрыл лицо руками и уже более не справляясь с собственными эмоциями завыл, завыл на взрыт, сотрясаясь всем телом.

-Успокойтесь, мамаша – сказал врач, обратившись к Еве, приподнимаясь и открывая чемоданчик с лекарством. – Подержи его – мотнул он головой в сторону, совершенно потерянной, юной санитарки, заправляя шприц успокоительным снадобьем.

Маленькая испуганная девушка в белом халате, несмело подошла к рыдающему и своими белыми нежными ручками коснулась его плеча. Словно от электрического тока шарахнулся от нее Максим.

-Уйдите, уйдите вы, оставьте меня в покое – задыхаясь, давясь слезами, кричал он словно буйно помешанный.

-Что вы стоите как призрак? – прикрикнул врач на Еву – держите своего сына.

-Это вы, вы убили ее…. Не трогайте меня …. – закрывая руками лицо, навзрыд ревел Максим.

После укола, Максим еще некоторое время плакал, а потом заснул и проспал до половины следующего дня, изредка всхлипывая во сне. Когда он проснулся, бабы Веры уже не было в комнате, Ева сидела в кресле и курила, сосредоточенно смотря в одну точку.

-Прости меня, мама – тихо сказал он.

Ева молча покачала головой, сделала глубокую затяжку и выпустив огромный клуб дыма, так же не громко произнесла: «Ничего».

После смерти бабы Веры, в Максиме, словно, что-то надломилось, оборвалось, он стал замкнут, неразговорчив, ложился спать рано, вставал поздно, а днем рисовал причудливые картины, да читал книги.

-Что с тобой, Максим, я не узнаю тебя, что происходит, объясни мне? – всякий раз вызывала его на откровенность Ева, наблюдая маниакальную пассивность сына.

-Ни чего – говорил он задумчиво и вновь погружался в мир своих грез и фантазий.

Каждое утро и вечер Максим долго просиживал перед иконой, подаренной ему на день рождения, пристально вглядываясь в святой лик и казалось будь-то бы он молится, его пухлые, нежные губки, слегка подрагивали, словно бы что-то шепча.

Ева практически забросила свою денежную работу и целыми днями сидела дома, пытаясь хоть как-то оправдаться перед сыном, но все же изредка, когда в доме практически заканчивалось продовольствие, наведывалась к постоянным клиентам.

За пол года, довольно нищего и убогого существования в обстановке безмолвия и невротической обособленности, Ева решила вновь обзавестись сиделкой и возобновить прежние доходные контакты.  Однако Максим не хотел идти на уступки, он отвергал даже саму идею сиделки.

-Пойми, мне надо работать, а то мы просто умрем с голоду.

-Иди, работай, кто тебя держит, за меня не переживай я уже большой, вполне сам могу о себе позаботиться и в туалет сходить, и лечь спать, так что все в порядке, зеленый свет зажегся, красный свет погас – улыбаясь ртом, произнес он.

Но в глазах полных отчаяния и боли, Ева разглядела, какую то добровольную обреченность, какой то могильный холод безразличия. Она обняла сына и крепко прижала к себе.

-Ну, что ты, малыш, какой зеленый, какой красный, что ты, я же люблю тебя, пойми, что иначе нельзя, ведь жизнь продолжается и мы должны жить.

-Да, да мама – холодно сказал он – ты извини мне в туалет надо.

Ева вновь вернулась к своему ремеслу, вследствие чего у них появились деньги. Она буквально завалила сына разными подарками, на которые он смотрел с нескрываемым равнодушием. Трещина, возникшая между ними, после смерти бабы Веры, увеличивалась день ото дня. Они словно два беспечных существа, некогда стоящие на одной льдине, которая по воле случая раскололась на две половинки, удалялись друг от друга, подхваченные разными течениями, бурных потоков жизненного пространства.

Прошел еще год, практически ни чего не изменив в их  отношениях. Ева работала, Максим большую часть времени спал. Эта дурная привычка, стала походить на некую патологию, из двадцати четырех часов он бодрствовал шесть, проводя все остальные, словно медведь, в спячке. Максима уже не увлекали ни книги, ни фильмы, ни чего, чем интересуется юноша в его годы, он лишь усердно молился, обращаясь к своему святому и вдохновенно спал. Ева возила его в больницу, вызывала врачей на дом, ничего не помогало.

«Ему бы нужно развлечься, подружиться с кем ни будь, обратитесь в организацию инвалидов, попейте антидепрессанты» – и прочую чушь, болтали специалисты, но все без толку.

Как-то Ева рассказала о сыне своей приятельнице.

-Прям, как в сказке про царевну Несмеяну – сострила та.

-Да, все бы было так весело, если бы не было так печально, я боюсь за него, не знаю чего делать, ума не прилажу.

-Слушай, мне кажется все очень просто, он не бойсь тебе уже все простыни спермой залил. Приведи к нему бабу, да пусть она его трахнет хорошенько и сама увидишь, как рукой все снимет. Но тут подход конечно нужен, прямо то сразу в постель если засунешь, он может и того, воспротивиться, а если потихоньку, да с умом, то все и выгорит.

-Бабу то, бабу, да он у меня инвалид с детства, вот в чем беда то, ну перепихнутся они, а дальше чего?

-Да ничего, будешь ей башлять, что бы сынка твоего раз или два в неделю обслуживала, вот и все, а там глядишь все и наладится.

-Не знаю, не знаю, как бы потом хуже не было, почует не ладное, проклянет меня, а сам, даже думать не хочу – задумчиво произнесла Ева.

-Ни чего он не почует, а так еще хуже, мужик же он, ему без бабы худо, может он у тебя …

-Да что ты – отмахнулась Ева.

-Ну, тогда флаг тебе в руки, сама думай, только я тебе рекомендую попробовать, но аккуратно, не спеша.

Ева долго решала, раздумывала, примеряла, прикидывала и в конце концов решилась.

Она переговорила с одной молодой, но уже опытной проституткой, растолковала ей что к чему, чего нужно говорить, что нельзя. Они сговорились о деньгах и назначили визит на понедельник, на вечер, в этот день не так часто подворачивалась хорошая работенка, обычно плотная трудовая неделя для проституток ранга Евы начиналась в четверг и заканчивалась в воскресенье плавно перетекающие в день тяжелый для всего рабочего люда, то есть в понедельник.

Вечером назначенного дня в дверь квартиры, где проживала Ева и Максим, раздался звонок.

-Кто это? – вздрогнул Максим.

-Это должно быть моя знакомая – стараясь выглядеть беззаботно, легко, словно играючи, произнесла Ева, всеми силами пытаясь унять дрожь в голосе. Она открыла дверь.

-Что с тобой? – встретила ее с удивлением, сошедшая с обложки журнала, приятельница, – на тебе лица нет, что-то случилось, может я потом?

-Нет, нет ничего – Ева казалась какой-то совершенно потерянной, глаза ее были наполнены  паническим страхом, движения неуклюжи и даже болезненны. – Ты, давай проходи, раздевайся, вот вешай тут, одежду там, башмаки …

-Успокойся, успокойся – обняла ее гостья, – все хорошо, не волнуйся, а то еще хуже будет.

-Я, в ванну, пока ты там, проходи… – она не договорила и словно человек страдающий расстройством желудка, пулей влетела в совмещенный санузел.

Девушка разделась и вошла в комнату. Максим сидел спиной к двери, глядя в окно.

-Привет, я Даша – словно шелест листвы, зазвучал ее нежный голосок в его ушах.

Юноша повернулся в пол оборота.

-Меня зовут Максим – сказал он улыбнувшись и вновь повернулся к окну.

-Ты всегда такой приветливый с гостями?

Максим развернул каталку и Даша увидела его сияющее лицо, от чего ей стало как-то не по себе, но она была профессионалка и по этому вмиг подавила легкую робость и улыбнулась в ответ.

-Чего ты улыбаешься? – игриво спросила она.

-Ничего – Максим пытался избавиться, сбросить с себя эту омерзительную, шутовскую ухмылку, но увы ничего не мог с собой поделать, он лишь тупо смотрел на смазливую куколку, вполне понимая для чего ее привели сюда, и тупо улыбался.

-Я присяду? – томно спросила Даша.

И тут Максима прорвало, он начал дико хохотать, во все горло, не сдерживая слез, и не пытаясь хоть как-то обуздать себя в своем больном приступе смеха. Это походило на  припадок, по сути говоря, это и был припадок, некий выход черной, негативной энергии, переполнившей через край юную душу мальчика. Максим хохотал, как заведенный, в полный голос, содрогаясь всем телом. Даша бледная, как  полотно, тупо сидела в кресле и не знала, что делать, она на столько растерялась, что потеряла дар речи, и когда в комнату вбежала испуганная Ева и обратилась к Даше с вопросом, та не могла ничего ответить.

Ева, что бы хоть как-то унять этот истерический смех, схватила со стола стакан воды и плеснула в  Максима.

Вода больно хлестнула юношу по лицу, он физически почувствовал ее тяжелую обжигающую ладонь на своих щеках. Максим замолчал, опустив голову и закрыв глаза. Потом тихо произнес: «Простите» – и повернув коляску, вновь уставился в окно, по его лицу холодными, солеными ручейками текли слезы.

Ева сглотнула подкативший к горлу комок и взглянула на Дашу, та уже не казалась беззаботной красавицей, на ее лице, словно на палитре художника, были перемешаны всевозможные краски ужаса, удивления, потерянности, безысходности, казалось, что она только что пережила такое сильное потрясение, что вряд ли способна в ближайшее время, самостоятельно выйти из этого транса.

Ева подошла к Даше, помогла ей встать и проводила ее до порога.

-Прости – только и смогла она выдавить из себя, сунув в карман коротенькой Дашиной курточки деньги, выпроваживая девушку за порог.

Он все так же смотрел в окно, когда она вошла в комнату.

-Что с тобой? – еле сдерживая слезы, произнесла Ева, – боже, боже мой, как я устала. Устала от всего этого кошмара, от всего, от всего…

Она села на диван и закрыла ладонями лицо.

-Верни ее, – не громко произнес Максим, – если тебе это доставит удовольствие, то я пересплю с ней.

Ева вытерла слезы.

-Прости – шмыгая носом, пробормотала она – это все из-за того, что я хочу помочь тебе, но не знаю, как. Подскажи, что я должна сделать, ты ведь понимаешь, что дороже тебя на этом свете у меня никого нет. И это не просто слова, я совершенно одна, понимаешь? Я не хочу терять кого-то, кто мне близок и дорог, ведь ты единственное ради чего я вообще живу. Мне нельзя было рожать тебя, врачи говорили, что ты можешь умереть при родах, но я родила тебя и вот ты живешь.

-Лучше бы умер при родах – тихо сказал он, вглядываясь в пустоту ночи.

-Ты что? Ты что такое говоришь, перестань, я люблю тебя.

-Вот, ты говоришь, что живешь ради меня – спокойно произнес Максим, – но скажи мне, ради чего я должен жить, ведь ты прекрасно понимаешь, что это не жизнь, что я обречен до конца своих дней мучаться в этой коляске, и плакаться в жилетку единственного друга, мамы. Пойми ты, что все это собачий бред, все эти твои слова, про одиночество, разве ты знаешь, что это такое смотреть на мир из этой клетки и осознавать, что иной участи не дано. Разве ты можешь понять, что такое одиночество? Нет, ты даже не подозреваешь, что это такое. Знаешь о чем я молюсь каждое утро и каждый вечер? О том, что бы я мог ходить, что бы у меня были друзья, с которыми я мог бы играть в футбол, бегать по улицам, болтать о всякой ерунде, любимая девушка, которая целовала бы меня, но не ради денег, которые ты ей заплатишь, а по тому что я ей нравлюсь, потому что она любит меня.  Баба Вера сказала мне, что я должен верить и тогда он поможет мне. Так вот моя вера сильнее моего уродства. Слышишь, сильнее – Максим уже практически кричал и этот крик шел из самого нутра, из каких то скрытых глубинных недр, словно бы набухший на теле фурункул лопнул и из него потек гной.

-Что ты этим хочешь сказать? – словно железный кол застрял у нее в горле, обдирая слизистую, глотая слезы, спросила она.

-То, что я могу ходить и не просто ходить, а бегать, понимаешь. Я не псих и не нужно звонить врачам, уже слишком поздно.

-Поздно, почему поздно, я не понимаю?

-Видишь ли, получилось так, что реальность поменялась местами и в данный момент я сплю и вижу дурной сон, ты знаешь, мне всякий раз снятся эти стены и я среди них, как одинокая собака с переломанными лапами, только и делаю, что вою на луну. Но когда я просыпаюсь все меняется.

Ева смотрела на спину мальчика, утопающую в темноте окна, отупевшими от ужаса и непонимания глазами. Мертвячий свет луны ласково гладил ее сына по головке, кутаясь в растрепанных волосах.

-Что меняется? – трясущимися губами произнесла она.

-То и меняется, что там у меня здоровые ноги, там я не одинок, у меня  есть любимая девушка.

-Девушка?

Ева ощутила невыносимую боль в груди, словно кто-то вонзил иглу в ее разрывающееся от горя сердце. Глаза заволакивала пелена дурного предчувствия.

-Да, мама – нежно произнес Максим – девушка и мы любим друг друга. Ты не представляешь какое это счастье, когда тебя и ты любишь, когда ты не обременен  проблемами, ни физическими, ни какими иными. Я давно тебе собирался сказать об этом, но все боялся. Мы с ней вместе живем и очень счастливы, а скоро мы поженимся.

Ева соскочила с дивана, подошла к сыну и сильно обняла его.

-Господи, за что же мне это горе?

-Не надо мам, не плачь. Если ты любишь меня, ты поймешь. Очень скоро мне перестанет сниться этот сон, единственное, что меня держит здесь это ты, но так или иначе выбор сделан. Мы будем тебя ждать. Знай, что я тебя тоже люблю и мы еще будем вместе и уже навсегда, но не здесь.

-Ты спятил, Максим? Ты явно переволновался, прости меня за эту выходку, больше такого ни когда не повториться, обещаю тебе. А сейчас ляг и успокойся, все пройдет, я знаю, это нервное.

-Я спокоен, мама, разве ты не видишь?  Понимаешь, я хотел тебя попросить, не держать меня. Я не могу уйти, потому что ты держишь меня здесь, твоя любовь держит меня.

-Но я не могу перестать тебя любить, ты мой сын, ты …

-Я понимаю и по этому прошу, сделай меня счастливым, благослови на этот уход и брак.

-Я не понимаю, что ты этим хочешь сказать?

-Только то, что ты должна позволить мне уйти.

-Куда? Куда уйти?

-Туда, к ней.

-Боже мой, я ни  чего не понимаю, куда туда, к кому к ней?

-К твоей дочери.

Электрический стул. Разряд тока прошел сквозь мозг, заставив окаменеть сердце. Ноги подкосились, все ее тело стало каким то ватным, голова распухла и отказывалась что-либо воспринимать. Ехидство луны легло ему на плечи.

-К твоей дочери – спокойно произнес Максим.

Ева не в силах устоять на ногах рухнула на стул, стоящий рядом, ее трясло, словно замерзающего в ночи странника. Она глотнула из стакана воды, а остатки вылила на лицо, что бы хоть как-то прийти в чувство и не потерять сознание.

-Какой дочери? – еле смогла произнести она дрожащим голосом.

-Мертворожденной. Я знаю, что я не настоящий твой сын.

Сердце вновь закололо, да так яростно, что Еве стало больно дышать. Превозмогая боль, она спросила его:

-Эта  стерва была здесь?

-Кто?

-Сумасшедшая, которая все это выдумала.

-Нет, мама сюда ни кто не приходил и ты это знаешь, это мне сказала Лиза.

-Лиза?

Второй разряд, мозг начинает закипать, превращаясь в ртуть.

-Да, она мне рассказывала, как ты нежно разговаривала с ней, когда Лиза была у тебя в животе. Она тебя очень любит и просит за нас обоих, ты должна благословить этот брак.

-Откуда ты узнал, обо всем этом, скажи мне?

Ева не могла понять, как ему стало известно о мертворожденной девочке и самое главное, откуда он узнал, что она хотела назвать ее Лизой, тогда как об этом не знал ни кто, даже она сама, признаться,  уже забыла.

-Я ни когда не называла ее по имени при посторонних, так как боялась, что меня сочтут сумасшедшей.

-Я знаю мама, знаю. Ты должна мне поверить, я ни чего не выдумал и теперь ты это видишь сама, отпусти меня к ней.

Луна раскрыла свою смердящую пасть, готовясь насытиться своей жертвой.

-Ты хочешь умереть?

-Да нет же, как ты не поймешь, я хочу жить…

-Извини, я правда ничего не понимаю, давай поговорим об этом в другой раз.

Юноша повернулся, лицо освещенное печатью смерти было неподвижно и прекрасно.

-Это нужно решить сегодня, завтра будет поздно.

-Ты, не просто хочешь умереть.

Она уже не различала черт его лица, лишь видела желтую мантию на его теле и мутный протуберанец вокруг головы.

-Я должна убить тебя, что бы ты попал в рай.

-Да – тихо сказал он, не отводя глаз.

-В рай.

-Это не совсем рай, хотя кто-то может назвать это место раем, а кто-то наоборот адом. Там живет тот, кто распоряжается судьбами попавших туда.

-Бог.

-Нет, он называет себя писателем, в кончике его пера наши судьбы. Он очень печален и одинок, мне кажется, что это его ад и поэтому он пытается наполнить его добротой. Скорее не наполнить, а построить некий забор из положительных эмоций, вокруг своей черной пустоты, которой он наполнен. Он осуществляет несбывшиеся мечты таких как я.

-Значит, ты хочешь отправиться в ад?

-Мне не важно, как это называется, я знаю, что мне там хорошо, там у меня есть все чтобы жить и радоваться жизни. Ты можешь считать меня сумасшедшим, но я не псих и ты поймешь это, когда окажешься там, рядом со мной.

-Я не могу убить тебя, не могу…

-Это его требование, с этим нельзя ничего поделать, только так я буду счастлив.

Ева всем своим существом понимала, что ее сын болен, что этот бред, лишь продукт его воспаленного сознания, но ее жидкий бурлящий мозг с каждым мгновением размягчал упругий хребет неверия. Водоворот безумия все больше погружал ее в пучину отчаяния и безысходности.

Не понимая, что она делает, Ева налила воды в стакан, достала из аптечки упаковку снотворного положила на стол и вышла из комнаты. Не дойдя до ванной, она потеряла сознание И РУХНУЛА НА ПОЛ, СЛОВНО ПОДСТРЕЛЕННЫЙ ЗВЕРЬ.

-Не знаю, сколько я пролежала в коридоре без сознания, но когда пришла в себя, ясно поняла, что осталась совсем одна на этом свете. Оделась и пошла на улицу, даже не заглянув в комнату, не посмотрев, как умирает мой сын. Год, пока шло расследование, я сидела в тюрьме, затем меня оправдали. Вот собственно и все.

-А что было потом?

-Алкоголизм, Ник и вот появился ты.

Ее рассказ мне показался неким бредом, этакой театральной игрой, спектаклем, где сценаристом, режиссером и исполнителем главной роли является один человек, эта не здоровая женщина. Но если даже, это было именно так, то нужно отдать ей должное, играла она превосходно. Не знаю почему, но в моем мозгу нарисовалось два варианта этой проблемы.

Первый вариант.

Все было так как она рассказала, в каждом рассказе, пусть даже он самый невероятный есть доля правды, это так, но сдается мне в том, который мне удалось услышать больше выдумки нежели истинны. Допустим я готов поверить, что она была проституткой, уверен, у нее не плохо получалось. Скорее всего, что и ребенок у нее был, возможно с патологией, но по понятным причинам или же не понятным он скончался, и именно эта смерть наложила черную печать безумия на мозг Евы. Ее душевный аппарат, для того что бы как-то справиться с утратой и горем, создал собственную мифологию, позволяющую найти логическую цепочку оправдания произошедшим событиям в жизни Евы. Некая защитная реакция со стороны мозга. Быть может у нее съехала крыша как раз после смерти бабы Веры и она ударилась в выдумывание всякой чуши.

Весь этот бред с мертвой дочкой придумал ни кто иной, как сама Ева, я в этом больше чем уверен, и этот неведомый автор, творящий судьбы своих персонажей и помещающий их после долгих изнурительных мучений в райские пустоши, плод ее больного сознания. Она придумала все это и искренне отдалась вся без остатка на волю своих фантазий. Желая для сына иной участи, нежели та которую придумал ему некий автор, она попросту отравила его, в приступе параноидального бреда.

Да, психоаналитик еще тот, куда там Фрейду.

И вот проблема вторая, а что если вся эта чертовщина забралась в мой мозг и отложила там десятка два яиц, из которых потихоньку вылупляются безобразные монстры.

При этой мысли холодок пробежал по моей спине. Мне показалась, что эта женщина так глубоко залезла в мой мозг и управляет всеми моими мыслями, плетет из них бусы, нанизывая каждую мысль словно жемчужину на нитку.  С этим романом, я практически перестал различать явь и вымысел, не знаю где, не знаю как, но произошло что-то, что сломало эту тонкую грань реальности. Я понял, что  заблудился в этом лабиринте и каждое действие на пути к выходу, будет ни чем иным, как возведением еще одной комнаты. Снежная королева заморозила мое некогда горячее сердце, а спасать то меня и некому, Герда оказалась банальной шлюхой и оставила меня, а может быть ее вообще не было.

Днями и ночами я писал, писал о Еве, о себе, писал всякую чушь, моя жизнь превратилась в написание букв, а, б, в, г, д… Я. Кирпичик к кирпичику, буква к букве – небоскреб, готический замок, гробница. Надо было что-то делать, как-то выбираться из этого кошмара, безумие стучалось в мои ворота, оно уже не просило открыть дверь, оно ломало ее ломом, кувалдой, стенобитным орудием.

В конце концов, я решил объявить о своем уходе, но не знал как бы это лучше сделать. И тут помог случай. Ева пришла утром часов в девять, я не спал всю ночь, как обычно занимаясь писаниной. Она вошла в комнату, тихо присела в кресло и закурила.

-О чем ты пишешь? – щелкнув зажигалкой, спросила она.

-О тебе, обо мне, о жизни. Я хочу уйти от тебя Ева – повернувшись к ней лицом, наконец-то, вытащив из себя этот камень отчаяния.

-Ты не можешь.

Негодованию нет придела.

-Почему?

Хладнокровное спокойствие.

Ситуация напоминающая нож и масло. Масло, не имея иной возможности сопротивляться, липнет на тело ножа, чувствуя и осознавая свою безысходность, пытаясь хоть как-то противостоять агрессору. Все методы и способы дозволены.

-Потому что я тебя придумала, ты моя кукла, оп, хоп, на право, на лево.

Параноидальные пасы руками и нервное подергивание пальцами.

-Ты не волен в своих решениях, ты безлик, ты не можешь уйти, можешь только умереть. Ник может только умереть – словно в бреду плевалась она словами, выпучив бешенные глаза.

-Так же как и твой сын?

Жилы проступили на шее и лбу, глаза налились кровью, она готова разорвать меня в клочья, в данной ситуации я подумал, что и вправду Ник может умереть, и скорее всего уже умер.

-Ты, больна, Ева, я реален, понимаешь, ты не мой хренов автор, повелитель судеб. У тебя не получится отравить меня таблетками, или может быть, ты хочешь зарубить меня и сплавить в унитаз. Но зачем же в унитаз, чего это за зря мясу пропадать, чего то себе на еду можно оставить, а все прочее на базар. Не забудь написать табличку – «ЭТУ СВИНЬЮ Я ЛЮБИЛА», брать будут лучше, наш народ падок до чужого горя, словно мухи на говно слетятся.

-Нет, мой родной, ни какой свинины, я убью тебя иначе.

-Забавно и как же, в жабу что ли превратишь и надуешь через соломенку, так что бы разорвало в клочья? И вообще если Ник должен умереть, то я то здесь при чем, пусть себе умирает.

-Ты и есть Ник.

-Батюшки, свят, свят, чур меня, чур. Это как же так?

-Ты думаешь, что ты реальность, но я тебе вот что скажу, ты реальность моей фантазии. Отгадай почему, из миллиона печатных изданий ты выбрал одно и прочел именно мой рассказ,  разыскал адрес и вошел именно в эту квартиру?  Но вошел ты в нее уже как Ник, твоя прежняя история жизни стерлась, была мной уничтожена и началась новая. Переступив порог этой квартиры, ты стал Ником, героем моего романа и он еще не дописан, а дописать его могу только я и мне выбирать его концовку.

-Я устал от всего этого бреда, ты давай лечись, а то запустишь, еще хуже будет, хотя куда уж хуже. Ты говоришь роман, но роман то не твой и не тобой писанный, а именно тем, кого ты возможно и вправду убила. Сдается мне, ты помешана на Египетской теологии, прям Изида наша, один умер на его место пришел другой и стал первым, ух как все запущенно. Рукопись Ника у меня, вот в чем дело, пионеры принесли.

-Это я отдала им – пересохшими от опустошающего зноя губами пробормотала печальная Ева.

-Пионеры еще впереди, вот этот роман, я его дописал, к стати там есть эта сцена, не знаю, как так получилось, я по поводу чудес не силен, в общем, можешь прочесть и сдать пионерам, только оденься перед тем как выйдешь к ним. А я, можешь считать, что умер, возвращение в небытие в мир иллюзорной реальности. Так что я спрыгиваю с этих страниц, ухожу сквозь эту дверь в мир иной. Слушай мне начинает казаться, что на самом деле ты все это выдумала сама, некий такой литературный бред, игра какая-то дикая. И не было вовсе ни кого, ни пионеров, ни Ника, ни ребенка, ни Евы, бред, больной, тупой, фантазерши, начитавшейся всякой охинеи. И я как мудак на все это попался. Ладно, ни чего не говори, давай помолчим, посидим на дорожку.

И в эту, пугающую тишиной, минуту вспорхнули, продырявив черными тушками пространство, перепуганные вороны, неся в своих свинцовых клювах брызги растрескавшегося благополучия, впившиеся сотней иголок хриплости дверного звонка, в уши обитателей пустоты.

Глаза Евы по крысиному опасливо зыркнули в свете неподкупного удивления юношеских глаз.

-Еще один Ник, ваш роман, милая барышня превращается в комедию, сиди я открою. Сколько еще на свете идиотов.

Открыв дверь, юноша увидел миловидное, полное отчаяния, скорбное выражение лица, трансформирующееся в удивление.

-Брови в разлет, ушки прижаты, голову поверните, ага, нос с небольшой горбинкой. Вы должно быть Ник. Пожалуйте, вы во время, а то понимаете ли в этом доме не могут обойтись без Ника, его должны убить, а я как раз собирался уходить, так что вы к стати. А если серьезно, я так долго представлял себе тебя, так долго был тобой, что совсем подрастерял себя. Типа того актера, переигравшего тысячу ролей, а однажды проснувшегося и на прочь забывшего, кто он есть,  на самом деле, Гамлет или же Смердяков, а быть может даже сам Иисус Христос. У меня по проще будет, но это признаюсь тебе мало утешает. Пойду искать себя, а тебе желаю не потеряться в этом  безумном лабиринте человеческого одиночества.

Глава 10.

Ник открыл глаза и сладко потянулся. Хрустнули, пробуждаясь, заспанные косточки. Юноша почувствовал во всем теле тяжесть и ломоту, он сидел на деревянной скамейке пенсионного возраста, которая по складу своего характера и богатого жизненного опыта, недолюбливала любое проявление доверия к ней. Скамейка была, такая же невзрачная, потрепанная, как и тот забытый богом полустанок, на котором, по все видимости, она прожила всю свою сознательную жизнь. Ник потихоньку стал приходить в себя, стараясь понять, где он и как сюда попал. Вокруг стояла, странная, непонятная, пугающая тишина. Не было слышно звона рельсов, возбуждающихся от топота железных колес, не пели птицы, не шумел лес, даже жужжащих мух, и тех не было. Вдруг Ник увидел, как навстречу к нему, по пирону приближается хромая собака. Она остановилась напротив юноши и посмотрела на него, каким то очень печальным, глубоко осмысленным, человеческим взглядом, и в это взгляде читалась, какая-то скорбящая жалость. Кобель, слегка запрокинув голову, провыл пару нот из собачьих, траурных песен, и не допев до конца даже первого куплета, захромал дальше.  Довольно странная собака, подумал Ник, однако в этой странности есть свои плюсы. Плюсы в том, что если есть собака, пусть немного странная, значит, где-то по близости, должны быть люди. Этот пес не походит ни на волка, ни на дикого австралийского динго, вполне обычный представитель породы двортерьеров, облезлый, флегматичный и вечно голодный.  Ник встал, закурил сигарету, взглядом провожая хромую собаку, прошелся по перрону, посмотрел в одну сторону, затем в другую. Параллельные линии рельс, нарушая все законы эвклидовой геометрии, сходились друг с другом по обе стороны горизонта. Ни поезда, ни гудка, ни дрезины, ни людей, ни животных, даже собака и та куда-то запропастилась.

-    Здорово, мил человек – прозвучало из-за спины.

Ник повернулся на голос, перед ним стоял, невысокого роста человек лет пятидесяти, слегка подлысоват. Одет он был в форму дорожного рабочего, оранжевый жилет, рабочие штаны и куртка, на ногах кирзовые ботинки с небрежно завязанными шнурками. Мужичок, как-то странно улыбался, поджав губы и выпятив подбородок, однако прищуренные глаза его совсем не проявляли ни какой радости, а напротив были внимательны и осторожны, словно бы детально изучали, попавшийся им в поле видимости, объект.

-    И как это угораздило тебя забрести к нам, в экую глухомань?

Ник попытался напрячь свою память и вспомнить хотя бы что-то, что привело его сюда.  Голова была пуста, словно бы от туда все выкачали неким шлангом, лишь шум морских волн, доносившийся из приложенной к уху раковины.

-         Не знаю, не помню, а когда поезд?

-         Поезд, долго тебе его ждать придется.

-         А сколько?

-         Да почитай не меньше вечности, бедолага.

-         Ну сегодня будет или нет?

-         Это вряд ли, скорее всего ни сегодня, ни завтра, боюсь, что для тебя уже никогда не придет.

-         Вот так номер. А до ближайшего населенного пункта далеко?

-         Чего далекого, вот он позади тебя.

-         А транспорт какой ни будь ходит?

-         На кой тебе транспорт то, тут рукой подать.

-         Куда подать?

-         Куда тебе надо туда и подать.

-         В  том то и дело, что мне домой надо.

-         Ну вот, до дома тут пять шагов.

-         До какого дома?

-         Как до какого,  до любого.

-         А мне нужен мой, мой дом мне нужен. Мне не нужен любой.

-         Чего кричать, я не глухой и до твоего рукой подать, да вон он на горке возле речки.

-         Стой мужик, я чего то в толк не возьму, ты заработался, или болен серьезно, я имею ввиду психически ты в порядке? Какой на хрен мой, какой на хрен на горке, где я в обще, что черт возьми происходит?

-         Ты бы дурачина не  орал почем зря и не кочевряжился, а то, в общем сам увидишь, и поосторожнее со словами, следи, что говоришь, и бес толку не чертыхайся.

-         Ясно, а люди здесь кроме тебя есть?

-         Люди говоришь, ну можно и так сказать, хотя это не совсем правильно.

-         Ладно старик оставь меня, я поезд подожду.

-         Ну что ж дело хозяйское, авось и повезет, как говориться чем …, ну да ладно. В общем долго тебе ждать придется.

-         Ничего подожду.

-         Ну, ну.

И старик удалился восвояси, будь-то и не было его вовсе. На душе у Ника было так же пустынно, как и вокруг него. Он молча сидел и рассматривал рельсы, пытаясь восстановить в своей памяти картину нескольких последних часов. Но словно густой туман накрыл его сознание, и нельзя было разглядеть в нем даже собственного носа.

Много, ли мало прошло времени с тех пор, как ушел старик, Ник ни как не мог определить, казалось, что старик только что был здесь, и в тот же момент какое то шестое чувство говорило о том, что промчалась целая вечность. И вдруг эти два ощущения, словно два водяных потока слились воедино, образовав небольшое болото стоячей воды в котором отражалась бездна, не имеющая понятия о пространстве и времени.

-Что же, черт побери, здесь происходит и где я?

Осознав всю бессмысленность дальнейшего ожидания, Ник направился в сторону селения, на поиски живых существ.

Деревушка была не большая, домов на десять, но дома эти стояли как-то обособленно друг от друга, не так как в обычных деревнях в ряд, забор к забору, эти же домишки заборов не имели, но вокруг каждого был довольно большой пустырь, поросший буйной растительностью. И вообще создавалось такое впечатление, что здесь не то что ни кто не ездит, так как не было ни одной накатанной колеи, но и вообще не ходит, тропинки тоже отсутствовали.   Ник пробрался сквозь густую, приторно пахнущую растительность и подошел к первому попавшемуся дому, постучал в дверь. Не дождавшись ответа, он решил войти внутрь. Чуть приоткрыв дверь, Ник спросил: «есть кто живой?»

-Давно ничего подобного не слышал – раздался противный скрипучий голос.

-Простите, я здесь случайно, мне бы хотелось узнать, как можно до ближайшего города добраться? – обратился Ник к голосу.

-Что ж входите, правда у нас это не принято, визиты к гостям, но вы должно быть новенький – из густого мрака на встречу Нику вышел сгорбленный, тщедушный старичок с противной козлячей бородкой и нелепым пенсне на носу.

Он взял Ника за локоть и провел в глубь комнаты.

-Здесь так не принято, но уж коли вы пришли, я покажу вам свою коллекцию женских грудей. Всю свою сознательную жизнь я положил на их изучение, на алтарь их сосочков так сказать. Вот смотрите тут у меня разные экземпляры девственных грудок, вот это еще только начинающие формироваться. Пройдемте дальше, а вот это уже вполне зрелые, но еще не рожавших девушек, заметьте девушек, целомудренных, а вот этот стенд, очень интересный, груди беременных, видите они кажутся слегка опухшим, так оно и есть, грудь беременной женщины набухает, соски увеличиваются и слегка темнеют, смотрите, смотрите,  видите, а вот тут уж просто чудо, моя гордость, груди кормящих мам, это просто шарман, само великолепие, не правда ли? Ну а там дальше груди рожавших, слегка обвислые, ну и далее сморщенные и висящие словно уши спаниеля, груди старух. Я серьезно занимаюсь этим, у меня много фотографий деформированных грудей каменных Венер палеолита, для тех людей это было символом плодородия, они поклонялись грудям, как божеству, да что там говорить это и было божество. Женская грудь – вот божество во всем его великолепии.  Что вы молодой человек, женская грудь это совершенно сказочное, умопомрачительное, загадочное и завораживающее создание.

Нику стало не по себе от вида этих мясных деликатесов  различной формы и конфигурации, с большими и малыми сосками, торчащими и словно впечатанными в округлую плоть, все это напоминало некий тематический музей со стендами, картинами, скульптурами, пояснительными табличками.

-Впечатляет – совершенно потеряно пробормотал Ник.

-Что вы, не просто впечатляет, а завораживает, это же одно из величайших творений, великая загадка природы до конца так и не изученная. Всем кажется, ну грудь, грудь, чего в ней интересного, подумаешь молоко дает и все. Нет, молодой человек, не все. Помимо молока и внутреннего обустройства, женская грудь оказывает вполне реальное магическое воздействие на человека творящего, на человека искусства. На протяжении всех времен человечество, заворожено обращало свои взоры на этот прелестный женский орган, и тянуло к нему свои  дрожащие от возбуждения руки. Посмотрите сколько художников, писателей, поэтов воспевали в своих бессмертных произведениях женские груди. А вы, вот вы, скажите мне, разве не рисовали в отрочестве, украдкой их, тщательно вырисовывая сосочки и разве не возбуждались от этого? Видите, даже в невинном детском рисунке на котором изображена даже одна женская грудка, пусть не правильной формы, пусть уродливая, но все равно присутствует нечто демоническое притягательное, заставляющее трепетать и душу, и тело.

-Я собственно к вам вот по какому делу – перебил его Ник – подскажите, как до ближайшего города добраться?

Восторженный, импульсивный старичок, который прыгал вокруг своих экспонатов словно молодой козлик, вдруг как-то резко напрягся, прищурился и даже словно бы изменился внешне, вновь приобретя вид старой развалины.

-Это вам в тот дом, что за деревней на холме, там все объяснят, а я извиняйте времени нет, так что ступайте, ступайте.

Он вновь взял гостя за локоть и элегантно выставил за дверь.

«Какой то бред собачий» – думал Ник, приминая ногами траву: «заходить в другие дома, судя по обстановке, смысла нет, должно быть там такие же сумасшедшие проживают, а то и хуже».

Он направился прямиком к домику на холме.

Свежий запах сочных трав щекотал нос, ласковый ветерок трепал его волосы и гладил лицо.  Ник шел, приминая ногами кричащую буйством красок и сложной изысканностью ароматов,   растительность, под мерное, однотонное стрекотание кузнечиков. Однако все это благолепие ни как не трогало душу юноши, его голова кишила разными черными, тревожными мыслями.

Добравшись до избушки на холме, и поднявшись по ступенькам на ветхое деревянное крылечко, Ник хотел постучать, но совершенно неожиданно дверь распахнулась настежь.

-Входи не бойся – раздался из глубины помещения чей-то голос.

Ник осторожно переступил порог и оказался в довольно маленькой, но уютной комнатке, там стоял письменный стол, на нем зеленая лампа и груда исписанных бумаг, за столом сидел человек вполне обычной внешности и курил.

-Проходи, присаживайся – он выпустил тонкую струйку ароматного дыма – кури, если хочешь, вот сигареты.

-Спасибо  у меня есть, я бы хотел вас спросить …- робко пробормотал Ник.

-Я знаю о чем, но не спеши, у тебя еще будет время для вопросов.

Мужчина встал и направился в глубь комнаты.

-Поставлю чайник, ты как, чайку с дороги не желаешь?

-Спасибо, я бы не отказался от чего ни будь по крепче, а то голова идет кругом, уж больно много всего за один день.

Мужчина не отзывался, казалось он куда-то пропал, а может его и вовсе не было. После всего пережитого Ник был готов поверить всему, он даже грешным делом подумал, что малость рехнулся и все это ему только чудится или снится.  Ник огляделся вокруг, ни чего экстраординарного, обычная деревенская изба, толстые серые бревна посаженные на паклю, низкий закопченный потолок, грязный замасленный пол, словно в школьном спортзале, довольно скромная, аскетичная  обстановка комнаты навевала по истине дьявольскую тоску.

Вдруг как-то неожиданно вновь появился этот странный человек, в одной руке он держал две кружки, в другой чайник.

-Ты не рехнулся и не спишь – спокойно сказал он, поставив стаканы и чайник на стол – с тобой не может случиться ни то, ни другое, так как тебя нет.

-Что это значит? – испуганно и в тот же момент удивленно спросил Ник.

-То и значит, но стоит ли забивать этим голову?

Он разлил по кружкам, противного желтого цвета жидкость, один стакан взял сам, другой протянул юноше.

-Давай лучше выпьем за встречу.

Это прозвучало так, словно они были знакомы уже не один год, просто долго не виделись и вот наконец то судьба их вновь свела вместе.

Ник взял стакан, заглянул в него, как в бездонный колодец и ему показалось, что он увидел там звезды.

-Что это?

-То, что ты просил – сказал странный человек и протянул стакан для того, что бы чокнуться.

-Простите, но я ничего не понимаю. Я не знаю где я, кто вы, что это за пойло, которым вы меня пытаетесь напоить, эти странные загадочные фразы о том, что меня нет, о том, что я не рехнулся и не сплю, я не понимаю. Вы говорите так, как будь-то знаете меня что ли, или..? Что происходит, скажите мне, или лучше скажите как я могу попасть в какой ни будь город, транспорт здесь есть, машина, лошадь, паровоз, дрезина, что ни будь на чем можно бы было уехать отсюда?

-Не кипятись, сейчас все объясню.

Он отхлебнул из стакана жидкости, достал сигарету и закурил.

-Тебе некуда ехать, потому что у тебя нет ни дома, ни семьи, ни жены, ни возлюбленной, ни кого, больше того тебя нет, потому что ты всего лишь плод моей фантазии.

-Мои мозги встали раком.

Ник залпом выпил все содержимое стакана.

-А, А, А, какое говно – выдохнул он пахучие пары хмельного напитка – я уже это слышал, у вас чего эпидемия началась?

-Нет, не эпидемия, я и есть тот писатель, о котором ты слышал и который придумал все это.

-Очень смешно и очень забавно, мне кажется вы не писатель, а больной псих, как и тот коллекционер грудей, живущий тут недалеко.

-Очень может быть, что я больной псих. Как ты думаешь, чьи мысли ты сейчас озвучиваешь?

-Честно?

-Честно.

-Так вот я устал от этого дерьма, все мне пытаются навязать свою игру, поиграй с нами дурочек и увидишь как это интересно, и увидишь, что из этого выйдет. А я не хочу играть в эти игры, ни с вами, ни с кем бы то ни было еще, я хочу домой, я просто устал от всего этого бреда.

-Для того ты и здесь, я избавлю тебя от него, конечно, я мог бы засунуть тебя обратно в прием макулатуры, мог бы сделать начальником и дать тебе сто подчиненных, но что это изменит? Ведь ты был уже, Ником, Евой, насильниками в морге и еще много кем, что с того, твой дом везде и ни где, твой дом в моих мозгах. И хочешь ты играть в эту игру или нет, тебе придется, так как твой бесконечный лабиринт, по которому ты блуждаешь, это мой лабиринт и мои блуждания.

-Я все равно ничего не понимаю.

-Одиночество друг мой, с ним нужно как-то бороться, некоторые, что бы избавиться от него уходят с головой в работу, иные в пьянство, в наркотики, в секты, да мало ли куда, необходимо изменить эту гнетущую действительность, каждый выдумывает себе свою реальность. Вот скажем, он или она ценный не заменимый сотрудник на своем рабочем месте и жизнь их это работа, квалифицированная оплата труда, соответствующий отдых, сексуальная распущенность, хотя сейчас это называют раскрепощенность, или  как-то еще, не суть важно, пренебрежение к другим, которые стоят ниже тебя по рангу, снобизм, некая звездность, вот чего я добился, вот что я могу, а ты ни кто, неудачник. Они выбрали для себя эту реальность, и им в ней комфортно живется, со всеми проблемами, со своими недостатками, но эти проблемы и недостатки часть их бытия, и они не в силах поменять всего этого, потому что это их мир, что бы все это изменить, они должны просто-напросто умереть. Когда рушится их мир, они находят в себе силы построить новый, подобный первому, по тем же принципам, по тому же подобию, ибо только там они могут чувствовать себя в своей тарелке. Алкоголик, наркоман живет своей реальностью, ему приятнее находиться там, где мир выглядит загадочным, интересным, а не обыденным и постным. Что же до писателя, то он уходит в свой мир и наполняет его персонажами, такими как ты или Ева, сумасшедший коллекционер и т.д.

-А почему бы тебе, как писателью не создать идеальный мир, где нет всего этого блядства, этих унижений, этой черноты, зачем тебе нужны наши страдания? Может быть, могло бы быть на много лучше если бы было все хорошо, ни кто ни кого не насиловал, не убивал?

-Возможно, но где гарантия, что и я не озвучиваю чьи-то мысли, что и я ни чья то игрушка? С другой стороны, тот опыт, который я приобрел за годы своей жизни, так или иначе отображается на том, что я пишу.

-То есть, сейчас мне кажется ты начинаешь противоречить себе, если то что ты пишешь опыт твоей жизни, а писательство и то что ты пишешь эта созданная тобой реальность в которой тебе комфортно, так стоит ли создавать клон, который как две капли похож на твою жизнь. Не понимаю. Наркоман убегает от того, что твориться вокруг него, от унылой серости, в разноцветность приходов, а ты от серости, быта и прочего дерьма, бежишь туда же в это же самое место, ты переносишь его из реальности на бумагу, в виртуальность, в чем смысл твоей писанины. Постой не отвечай, кажется я понимаю. Каждый порабощенный пытается стать поработителем, они, все эти мнящие себя великими мира сего, считают тебя говном и более того в их реальности, ты понимаешь, что и есть то самое говно, а с их реальностью тебе так или иначе приходится мириться, потому что ты в ней живешь. И из всего богатства выбора, ты предпочел успокоить свое больное себялюбие именно так. Стать богом, который управляет судьбами людей, возвеличится над ними, сделать их мерзавцами, проститутками, наркоманами, такими, извини господи, тварями, что ужас берет и показать всем якобы язвы общества. Да ведь ты и есть та самая язва, с психологией раба, ведь и ты не любишь своих персонажей и более того презираешь их и всячески издеваешься над ними. Обычный неудачник. Даже больше, не знаю даже как обозначить, скажи мне, если мои слова, это твои мысли, то что заставляет тебя плевать себе в лицо?

Сигарета в его руке стлела, он закурил новую. Времени не было. Писатель молча смотрел на Ника или попросту в зеркало. Стлела еще одна сигарета, прежде чем он вновь заговорил.

-Честно говоря и я бы хотел задать этот вопрос своему писателю. Тебе повезло, ты встретился со своим, а я еще нет. Я не знаю почему придуманный мной мир, это мир страданий и боли, быть может именно так я хочу разобраться, что твориться у меня в нутрии, найти решение проблемы, выход из этого лабиринта, спасение души. Некая терапия что ли, найти с вашей помощью все загноившиеся места, выдавить скопившийся во мне гной.  Не знаю. И еще писатель строит не один мир, а множество самых интригующих, захватывающих, порой устрашающих, отпугивающих своей жестокостью и цинизмом, но согласись в любой из моделей построения мира таких вещей больше чем достаточно, так как они и есть природа человека. И еще не забывай, что за каждой болью, за каждой неудачей, за всем что творится в придуманном мире, стоит тот кто его придумал и если ты испытываешь только свою боль, то я переживаю их все. И не суди меня строго, тебя бы могло и не быть.

-Теперь скажи, я тебя породил, я тебя и убью. Слушай, а какой превосходный шаг реализации своих звериных инстинктов, тебе не надо находить, отмывать, отъедать, отпаивать реальную бомжиху, она воняет, болеет, и все прочее, куда проще сидя дома смоделировать эту ситуацию и убить ее…

-Или себя?

-Да, хотя бы и себя, это легко когда реальность виртуальна, подумаешь, умер, воскрес, хоть десять раз убей себя, что от этого изменится? Не надо мне петь песни о всякой чуши, ты можешь убить хоть тысячу людей, взорвать всю планету, вместе с собой, но вряд ли отважишься налажить на себя руки в том мире, в котором ты существуешь взаправду.

-Быть может и тут ты прав, на самом деле ни тебе, ни мне не известна истина, быть может ее вовсе нет. Попробую пояснить, то, что ты говоришь верно, косвенно или прямо ты обвиняешь меня в трусости, то, что я не могу убить себя в реальном мире, там где я живу. Хорошо, но самоубийство это осознанный, выстраданный шаг, и он отнюдь не скоропалительный, захотел и сделал, нет. Любой самоубийца прежде чем лишить себя жизни тысячу раз переживет свою смерть, смоделирует ее в своей голове и уж затем, воплотит свой план в реальность. Я строю свои модели, быть может мне хватит того что я умру там в придуманных мной произведениях, быть может этого окажется мало, не знаю.

-Глупый разговор, который ни к чему не приведет, скажи, а что бы ты спросил у своего автора, когда бы повстречался с ним?

-Наверное ничего, просто бы пожалел его, за те страдания которые он перенес, вот и все. Мне нечего у него спрашивать, так как все про него знаю, ведь я его метущаяся душа.

-Я сказал Еве, что дописал роман, по этому мне хотелось бы знать, как он завершится – Ник посмотрел на беспорядочно разбросанные по столу листы бумаги – это он.

-Да, можешь прочитать, если это тебе интересно. А я пожалуй пойду, вздремну.

Писатель поднялся со стула и тихо засеменил в глубь комнаты, шаркая ногами об пол.

Ник поднял с пола несколько валявшихся листов и принялся читать.

«»»»»»»

Песни, густые и влажные песни, подобно почищенной от чешуи и костей селедке скрипят на зубах, вязнут в глотке и пережевываются по сто раз для лучшего переваривания. Кроме желчного пузыря у человеческой особи еще имеется глотка, для того что бы своевременно, так сказать посильно, излить продукт, изготовляемый этим пузырем, на окружающих головожопаногих собратьев. Это не только помогает выжить, но и жить. Жить не задумываясь о жизни, изживать ее, словно неочищенную сосиску и затем выплюнуть шкурку. Он родился, учился, женился, обзавелся домом, детьми и рогами и умер счастливым. Не стоит плакать, а вовсе даже наоборот стоит похлопать в ладоши и заявить во всеуслышанье – пример для подражания, выпить водки и отправиться спать, сладко и мягко, ворочаясь с боку на бок, пихая жопой, опостылевшую,  разделяющую с тобой кров, еду и постель. А утром, глядя в зеркало признаться себе, что жизнь без нее страшная мука и что всему на зло эксгумированная любовь еще споет свою волчью песню при обнаженном свете луны. А иначе зачем это все?

-Кто это был? – сбросив рубашку, словно грязную тряпку, возбужденно спросил Ник.

-Это – пробормотала Ева, шаря глазами по комнате, как бы ища хоть какую то зацепку, какую ни будь соломинку, чувствуя, что ее засасывает все глубже и глубже в мерзкую, черную жижу болота – его звали как тебя, в сущности, он и был тобой.

-Его не могут звать как меня, потому что мы с ним разные, разные люди.

Поведение Ника напоминало беспокойство запертого в клетке хищника.

-Его не могут звать как меня – заорал он словно тюлень, в чьем теле, словно черви, копошились пули.

Очень тихо, чуть слышно, едва сдерживая слезы:

-Я звала его твоим именем. Я сделала его тобой. Я сходила с ума без тебя, мою грудь изъела тля, в моей промежности поселился стригучий лишай, мое мясо отказалось крепиться к костям, зубы мои устали пережевывать рыбью чешую ногтей, а легкие отказались от воздуха, и появился он. Но это была лишь стрела, поранившая мочку уха. Мне нужна была эта рана, я жила этой болью. Где был ты все это время?

Жемчужные бусинки сплелись в теплые соленые ручейки и пробежались по ее щекам.

-Не надо не говори, потому что все это время ты был со мной. Я не изменила тебе ни мыслью, ни телом. Ведь это ты целовал мои губы, это ты питал меня своими липкими соками, это ты позволил мне жить, жить, жить …

И та черная змея сидевшая все это время в закромах женского удушья, выползла, шипя, из многострадального тела Евы, оставляя в замен легкую невесомость и непонятную беспричинность пустоты.

Ужаленный этой змеей Ник, вдруг почувствовал себя, разбитым на сотню осколков, зеркалом, в котором отражается, преломленная в гранях слез, боль живого человеческого существа. Он обнял Еву, прижав к простуженной груди.

-Не плачь – только и произнес он…..

-Чем ты занимался все это время? – утопая в мягких складках его живота, промурлыкала, лоснящейся кошкой, Ева.

-Чем я еще мог заниматься? Литературой, писал.

-Ну и как?

-Что за глупый вопрос, ни как – со спокойным равнодушием проник в уши Евы, такой родной и теплый, голос Ника. – Им же нужны схемы и формулы, они требуют съедобной пищи. Если курочка, то гриль, цыпленок табака, если кость, то непременно жирненькая, наваристая с бульончиком. Они боятся сырого мяса, их зубы не в состоянии пережевать этих волокон, а желудки переварить, да к тому же есть опасность подхватить глисты или червяков в мозг. Всем им нужно чего ни будь свеженького, новенького, а сами шарахаются, как черт от ладана, от этого новенького. Психологизма, не хватает, толстовцы хреновы. Эпатаж их не привлекает, от мистики они зевают, от сцен насилия и секса их тошнит, натурализм вещь устаревшая…

-Тебя отвергли? – тихо спросила Ева.

-Я не барышня что бы меня отвергать, а в прочем стихи мои таковыми не оказались, то есть мне сообщили, открыли глаза на сущность проблемы, получается так, что это и не стихи вовсе, а сплошная патология,  поток извращенного сознания, графо-маньякство. Ну а рассказы сущее говно, еще хуже стихов, примитив. Да в общем насрать на них.

-Ты говоришь, как оправдывающийся неудачник.

Ник оттолкнул Еву, встал, надел штаны и закурил.

Пугающая, предштормовая тишина повисла в воздухе, клубами едкого дыма.

«Здесь душно – подумала Ева – так всегда бывает перед грозой, но иначе нельзя, либо этот зной сожжет нас дотла, выест нас изнутри, пусть буря, пусть гром, пусть прольются реки соленой воды, пусть град побьет все побеги, пусть сейчас, чем потом соленые потоки крови, ритуальной, жертвенной крови, пусть гроза».

-Ну что же, это ты верно заметила про неудачника – заморосил Ник – я и есть неудачник, и всегда им был и что же мне теперь обосраться, повесившись на шнурке от ботинок, в прочем кажется я уже и так труп, вашими стараниями, за что же так, позвольте вас спросить?

Пытаясь противостоять натиску, Ева попыталась сохранить спокойствие духа.

-Я думаю, мы в этом квиты, ведь и ты меня убил, если помнишь, я лишь сделала ответный выстрел.

-Как? Ответный выстрел, ты сделала, ответный выстрел. Ага. А помнишь ли ты родная, какая ты была, когда я тебя подобрал? Это – он ткнул пальцем в сторону Евы – не напоминало даже отдаленно человеческое существо, я нашел тебя как облезлую бездомную шавку, побирающуюся на помойках, для эксперимента над животными.

-Удачно?

-Встань и посмотри в зеркало, и ты поймешь удачно или нет, хорек облезлый.  Твое тело уже забыло синяки и шишки, которые на тебе светились в место украшений, а эта вонь, которой пропиталось не только тело, но и все твое естество, ты отмокала только около месяца в ванной, забыла? И после всего этого, она в своем вонючем пасквиле, еще и убивает меня, не смотря на то, что это всего лишь жалкий плагиатик, слизанный у того, кого она так безжалостно отправила на тот свет. Писательница, с большим жизненным опытом. К ней прямо на дом приходят поклонники ее неслыханно великого таланта.

-Господи, как это банально, словно в какой то замызганной драмачке.

Ева добровольна шла на обострение конфликта, потихоньку в ней пробуждалась та звериная сила, убаюканная пространством и временем, проведенным в этой квартире. Из глубинных недр, сокрытых где-то в низу живота, бурлящими потоками раскаленной лавы, поднимался гнев, заполняя собой все поры, разливаясь по телу мелкой дрожью.

-Еще один хренов критик. Ты много драм перечитала, страдалица поскудная.

Бешенный бык уже раздувал ноздри и рыл копытом землю.

-Я неудачник, что ж приятно это слышать. Но от кого? От дешевой мочалки, которая, проползла на спине, на брюхе, на четвереньках, аж до самого олимпа и там отсосала у господина Аполлона, который вдохнул в нее этот светлый писательский дух, а затем перепихнулась с главным папой Зевсом и он от щедрот своих поделился с ней самым сокровенным знанием. А что же это за знание такое, спросите вы, а я вам отвечу – это дар, дар узнавать, лишь взглянув на человека, удачник он или же крайняя ему противоположность.

-Какая же ты сволочь – тихо произнесла Ева.

Волчица, когда-то проживавшая внутри женщины, за долгие месяцы тепла и уюта превратилась в беззубую, беззащитную сучку из породы болонок.

-Я знаю почему ты ушел, потому что твой сраный эксперимент вышел из под контроля. Произошло не предвиденное, ты полюбил этого затравленного зверя, точнее то, что из него получилось и понял, что не сможешь вот так просто убить, как задумывал в самом начале. Кишка твоя оказалась тонка, и ты решил уйти, что бы то чувство, которое вспыхнуло в тебе, слегка притупилось, любовь ушла на задний план и вовсе исчезла. И когда, по прошествии этого времени, твоих скитаний, ты понял, что уже больше не любишь меня, то отважился наконец вернуться и завершить так давно начатое. Но теперь увидев меня ты понял, что я ни когда не была тебе дорога, ни тогда, ни сейчас, ты убежал, потому что банально испугался. Ты обычный жалкий трус, который всего лишь бахвалится своей неугомонной фантазией, а как доходит до дела, так сразу бежит в кусты поджав хвост. Будем считать, что ты меня убил.

Прощай, я ухожу, эксперимент закончен, два живых трупа не могут сосуществовать в пределах одного склепика, я уступаю, это по праву принадлежит тебе – тихо, без запинки, четко и жестко произнесла Ева и сделала шаг по направлению к дверям.

Не имея ни каких словесных возражений, Ник хлестко ударил, от чего женщина безмолвно рухнула на пол.

Ник наклонился над Евой и плюнул в ее окровавленное лицо своей желчью.

-Что сука – не нравится? Пойдет она. Куда? Куда ты пойдешь, скотина?

Он со всей мочи пнул, тугой, набитый человеческими внутренностями и обтянутый лоснящейся кожей, мешок.

-Пойдет она, пойдет она, пойдет она … – Ник потихоньку остывал, как железный чайник, наполненный кипятком, отдающий свое тепло окружающему пространству.

Он сел на краешек стула, взялся руками за голову и покачиваясь в зад и вперед на протяжении получаса повторял одну и туже фразу «Я сошел с ума».

Он никогда до этого не бил женщин. Ему казалось, что прошло уже несколько лет с того момента, как он заболел этой идеей привести в дом бомжиху и после того, как она будет чувствовать себя человеком, в полном смысле этого слова, убить ее. Все оказалось не так просто, первая часть эксперимента удалась, эта облезлая нищенка, стала настоящей дамой и больше того влюбилась в своего палача. Что же дело за малым, вот она лежит на полу, по искривленным от боли губам стекает теплая сладковатая кровь, убей же ее, чего же ты медлишь, встань и перережь ей горло, или просто забей до смерти, ногами, молотком, чем угодно, это всего лишь зверек, ни кто не спросит, где она, ни кто не поинтересуется ее здоровьем, докажи ей и себе, что все что она здесь плела, вздор и бред. Докажи ей и себе, что ты не трус.

Ник тихонько поднялся, взял на кухне нож и подошел к распластанной на полу женщине.

Ее красивые большие глаза были открыты, они смотрели на Ника без злобы, страха и отчаяния, в них не было мольбы о помиловании, ни щенячьей любви, ни звериной ненависти, в них отражалась синь небес, холодная, спокойная и бесстрашная.

-Что ж – тихо сказал Ник, обращаясь к Еве – эксперимент подходит к концу. Помнишь, когда ты только появилась здесь, ты спросила меня, какого хрена я тебя притащил? Ты права, я собирался тебя убить, но не тогда, а спустя какое то время, теперь оно настало. Шехерезада рассказала мне все свои сказки и больше не осталось ни одной.

Я хочу убить тебя по иным причинам, ты будешь принесена в жертву искусству. Твоя смерть будет ни чем иным, как умиранием плоти, твой дух, твоя боль, страдания, будут жить на страницах моего романа. Так что твоя жертва не напрасна. Я где то читал, что Микельанжело убил своего слугу, для того, что бы изобразить мертвое тело. Честность в искусстве залог успеха, хотя нет, не успеха, само искусство не содержит в себе обмана и фальши, а если там есть хоть доля лжи то это уже не искусство, а так баловство. По этому я приношу тебя в жертву искусству, для того, что бы все было честно….

***

И правда банально, подумал Ник, откладывая исписанные листы в сторону.

Где же этот долбанный писатель, чего он там вечно собрался спать?

-Эй, вы все еще спите? – окликнул Ник спящего.

Ни кто не ответил.

-Я бы хотел спросить у вас кое-что.

И вновь тишина.

-Что же мне целую вечность здесь сидеть ожидать пока он выспится, может он куда ни будь уже ушел?

Ник встал из-за стола и отправился на поиски спящего писателя.

В комнате за перегородкой, куда отправился спать хозяин холупы, было темно. Ник постоял некоторое время, для того что бы глаза привыкли к темноте, а затем еле различая предметы пошел дальше. Он шел осторожно, опасаясь наткнуться на что ни будь.

-Писатель, вы где? – спрашивал он у темноты.

Ни кто не отзывался, было тихо и темно.

Ник вдруг остановился и понял, что идет уже слишком долго, со времени как он встал из-за стола и отправился будить писателя, прошло порядка двух или более часов. «Как странно – подумал Ник – вновь вернулось ощущение времени». Если бы кто-то спросил его сколько прошло времени с тех пор как он вошел в эту избушку, вряд ли бы юноша нашел, что ответить, а сейчас он вдруг вновь ясно почувствовал своим нутром, неумолимый бег секунд, минут, часов. И вдруг на фоне этого странного ощущения, всплыл другой не менее загадочный факт.

-Где я? – тихо спросил он пустоту.

Ему было страшно, ни кто не отзывался и тогда он начал разговаривать сам с собой.

-Странная избушка, более двух часов я иду по ней, а такое впечатление словно бы стою на месте.

Ник хотел повернуться и пойти назад, но вдруг он увидел в вдалеке огонек и принял решение, во что бы то ни стало дойти до него и разузнать что это.

По мере приближения огонек становился все ярче и увеличивался в размерах.

-Это тоннель, а там свет, свет в конце тоннеля.

Ник убыстрил шаг, а затем и вовсе побежал. Свет нарастал, его становилось все больше и больше, и Нику показалось, что это не он, а свет стремительно приближается к нему. И вдруг свет, словно туман, заключил юношу в свои объятья. На мгновение Ник почувствовал неописуемое блаженство, какую то невиданную до селе легкость, всем своим существом. Но в следующие мгновение свет стал на столько ярок, что глаза Ника уже не могли выдерживать его жалящих лучей. От невыносимой боли юноша закрыл руками лицо. В его прижатых ладонями глазах стоял яркий обжигающий свет, не имеющий ни цвета, ни вкуса, ни запаха.

Потихоньку лучистый поток энергии стал ослабевать, и вскоре его место вновь заняла, не менее пугающая, чернота. Ник слегка ослабил давление ладоней и чуть-чуть приоткрыл один глаз, для того, что бы выяснить, не ослеп ли он от этого непонятного света. Все было в порядке, Ник отчетливо увидел ткань своей одежды. Он потихоньку убрал руки от лица, все еще боясь полностью открыть глаза, слегка приоткрыл туго сжатые ресницы. Все прошло, опасность миновала, его приветствовал приятный дневной свет. Наконец то он решился и разомкнул веки.

Его взору предстали, кричащие кирпичные стены, размалеванные непотребными письменами и рисунками, зачерствевшее дерьмо млекопитающих, пустые бутылки и разный хлам. Посреди этого убожества, загаженной комнаты в полуразрушенном помещении, на бельевом шнуре висел писатель. Любопытный солнечный зайчик, пробравшийся тайком в эту опочивальню смерти, запутался в колючках безжизненного мохнатого островка, что выглядывал словно весенняя проталина из-под расстегнутой на пузе рубашки покойника.

Мальчик, стоящий не по далеку и смотрящий на все это со стороны повернулся и зашагал прочь. Он вышел из комнаты и спустился по лестнице на этаж ниже. Там на лестничной площадке, рядом с закрытой дверью, на коврике лежала толстая кипа исписанных бумаг.

Мальчик подошел поближе и поднял с пола эту увесистую стопку. «Сдам в макулатуру» – подумал он, бегло прочитав жирную надпись, которая красовалась на белом бумажном  листе – «ЖИТИЕ ГРЕШНИКА».

Конец.