Осенний апокалипсис (часть 2)

Осенний апокалипсис (часть 2)

Стеариновая свечка

- Жак, объясните мне, почему вы смеялись над проституткой, что такого смешного в ее влагалище вы разглядели?

Невыносимо ярко пылали свечи.

- Вы находите, дорогой друг, что она была королева бала, и что ее влагалище, как вы изволили заметить, навевает только скуку. А эта пошлая вуаль – каково, а тараканьи головы в банке, а стеариновые свечи, а мозг слона кошачьих размеров. Вот. А она, плывущая вдоль линий, изгибы на ее бедрах, плавно движущиеся черты лица – и все это ради того, чтобы качающийся потолок не стал всматриваться в злокачественные формулы твоих флюидов.

- А в какую сторону вы видите движение, Жак?

- Я – дальтоник, и поэтому могу заблуждаться.

Их шляпы висели на вешалке.

- Дорогой мой Жак, а причем же здесь стеариновые свечи, я не вижу связи?

- Видите ли, связи не было, были лишь черные дыры, из них доносился еле уловимый смрад, затхлость видите ли.

Если час принять за секунду, то день окажется намного короче, и год, и век. В таком случае, отрезок времени, принятый считать секундой, станет чудовищно малой величиной. В подобном случае можно считать, что паузы не было.

- Это чертовски весело, ведь там целый мир от сотворения, до мочеиспускания, там не только рай, но и ад, там все искусство мира, там музыка и архитектура, там живут боги и простые смертные, и там же смеющаяся мудрость, ее можно увидеть, если тщательней вглядеться широко раскрытыми глазами. А для того, чтобы они широко раскрылись, нужно кушать морковь. От нее увеличиваются глазные яблоки, хотите вы этого или нет.

Вряд ли еще взошло солнце, хотя небо было затянуто девственной пеленой облаков, из них тонкими струйками лилась вода. Сколько пролилось секунд, растянутых в часы, сказать трудно, так как кукушки, живущие в мире своих грез, завещали жить долго, но о счастье в их однотонном монологе не было проронено ни одной струйки, ни одной нотки. Лишь стеариновая свечка сияла, как одинокая звезда у твоих ног, отражаясь в болоте. Икар к этому времени уже сгнил.

- Жак, вам никогда не хотелось плюнуть в свое отражение?

- Это – допрос?

- Ну, что вы, это – вопрос.

- У меня нет отражения, я забыл его в гостях, в которые мне не хотелось бы больше приходить по каким-то, неведомым для меня причинам.

Уймись, печаль.

Я уже созрел для смеха.

Но слез, боюсь, привычный ход мне не унять.

- Вы поэт?

- Смотря, что вы вкладываете в смысл этого слова.

- Смысл прост. Я в него вкладываю ничего. Я лишь называю вещи своими именами.

- И поэзию вы относите к вещам?

- А вы ее относите к влагалищу?

- Это ваш термин. А, в принципе, оно так и есть. Все сущее сокрыто там. Предвидя ваш вопрос, поспешу с ответом, поэзия – это то сущее, которое в свою очередь порождает поэтов, а они лишь обращают это сущее в оболочку с легким налетом духовности, возвышенности, запредельности и всего такого.

Плавились свечи, дрожал огонек, воск медленно стекал и остывал, как организм, испытавший оргазм, превращаясь в твердую желтую корку, хранящую в себе пуд воспоминаний о плазмообразном состоянии своего тела.

- Жак, но разве проститутка не достойна любви? Разве заслужило это дитя подобного обращения? Мне кажется, ее стоит пожалеть. Ведь она несчастна. Она.

Не стоит считать капли дождя на своем окне, потому что в морозную погоду они превращаются в снежинки, и вам не станет стыдно. Ни от чего.

- А разве животные не достойны любви. Они умеют рожать, они умеют кормить грудью, они умеют воспитывать своих чад, но они не могут смеяться, они могут гримасничать, но не могут смеяться. Они могут трахаться, но могут ли любить. Может ли муравей любить, может ли самка паука любить. А если могут, то, должно быть, самая крепкая любовь у слонов и гиен. Не знаю почему, но мне кажется именно так. И ни как иначе.

Стоит ли нам всматриваться в даль пристально, она и без того спешит приблизиться к нам и заключить нас в свои свинцовые объятия, из которых еще никому не удавалось выкарабкаться.

г. Москва

1998 г.

«Я помню чудное мгновенье…»

«Кто это ночью бульдозер гоняет», – проснувшись от невыносимого звука, подумал я. Но уже вскоре понял, что бульдозер лежит рядом со мной, и что это вовсе не бульдозер, а моя жена храпит.

- Душенька, душенька, – потряс я ее за плечи, – перестань, дай поспать.

А она сквозь сон мне отвечает:

- Я помню чудное мгновенье…

- Ну, что же, я тоже помню, но прошу тебя, перестань храпеть, – все еще продолжая трясти ее за плечи, сказал я.

Она произнесла эту гениальную фразу и вновь принялась храпеть. Находиться дольше в одной постели было невыносимо. Я встал, покурил, попил чайку, превозмогая бурлящую внутри меня ненависть.

- Перестань, – неистово заорал я. Но она лишь пустила вязкую слюну на подушку, почмокала и вновь принялась храпеть. В ярости я подскочил к ней, замахнулся, но вовремя сдержал свои эмоции и лишь взял и перевернул ее на живот. Какое же я испытал потрясение, когда моя возлюбленная, спустя три минуты, вновь захрапела. А я уже было, подумал, что все в порядке, улегся в постель в надежде хоть немного поспать перед работой. Я, совершенно взбешенный, соскочил с кровати и кинулся к аптечке. Первое, что мне попалось, было, слабительное, но я побоялся им воспользоваться и лишь отшвырнул подальше. Порывшись, я отыскал капли в нос. Мои мысли по этому поводу были таковы: если человек храпит, значит, заложен нос, значит, его надо прочистить. Я перевернул жену на спину, приподнял голову и залил в каждую ноздрю по чайной ложке этого маслянистого снадобья. Ну, и что бы вы думали, в течение пяти минут она молчала, но за столь короткий срок мне не удалось заснуть, затем она опять принялась храпеть. После этого я проделал еще ряд опытов с целью прекратить невыносимый храп жены, но все мои попытки ни к чему не привели. Я был на грани нервного срыва. Сходив на кухню и взяв топор, я подошел к постели моей возлюбленной, как великий палач Самсон к очередной своей жертве. Но вдруг мой взгляд совершенно случайно скользнул по книжным полкам и остановился на книге с таким манящим и в тоже время пугающим названием – «Черная магия». Я постоял, немного помедлил, кинул топор и взял книгу с полки. В течение двух часов я изучал заклинание, с помощью которого можно превратить кого-нибудь во что-нибудь. Но так как непрекращающийся храп сбивал меня и жутко мешал, то вышло не совсем так, как я ожидал. Полученные знания я не замедлил употребить по назначению. Плюнув два раза на жену и произнеся заветные абракадабры, я принялся ждать. В то же мгновение возникло африканское болото, в котором по шейку в воде стоял бегемот и храпел. Из раскрытого рта были видны деревянные зубы.

- Мама, – произнес я испуганно и совершенно ничего не понимая.

- Я помню чудное мгновенье, – сказал бегемот, при этом один из его зубов выпал и плюхнулся в воду. Но так как он был из дерева, то не утонул. Бегемот, мне почему-то показалось, что это была самка, вновь захрапел.

Уже мало на что надеясь, я вновь забормотал абракадабру и плюнул два раза бегемоту в пасть. Тот превратился в цербера, двуглавого храпящего пса. Не дожидаясь последствий, я тут же повторно совершил ритуал, в результате чего пес превратился в спящего змея Горыныча с двенадцатью головами. После стереофонического звучания пса, этот храп просто сразил меня наповал. От такого дикого диапазона частот все мое тело содрогалось. Кое-как я наплевал зверю в каждую рожу, в конце концов, совершенно обесслюнев, произнес заклинание и обессиленный упал на землю.

Открыв глаза, я обнаружил следующее действо. Надо мной стоял какой-то жирный, одетый в черное дегенерат, а в руках его сверкал мой кухонный топор, которым я рублю мясо.

- Нет, – истошно заорал я и проснулся.

Надо мной стояла моя жена, плевала мне в лицо, произнося абракадабру. Увидев, что я проснулся, она так саданула меня книгой, с таинственным и грозным названием «Черная магия», по башке, что я чуть не помешался в рассудке.

- Ты чего, ошалела? – растеряно и с опаской произнес я, подумав, что жена, должно быть, спятила.

- Когда ты уже перестанешь храпеть, – простонала она, – сколько ж можно. Я опять не высплюсь, мне на работу с утра.

Я удивленно посмотрел на нее:

- Храпеть?

г. Москва

23 декабря 1997 г.

Экспо«на»т

Больше всего он ненавидел растительность во всех ее проявлениях. Возможно, что сам был чересчур волосат. Я бы даже сказал чересчур, чересчур. Каждую божью неделю ему приходилось приобретать в универсальном магазине, что могло бы в сокращении звучать, как универсам или же универмаг – это кому как больше нравиться, так вот ножницы и упаковку лезвий. Как правило, ножницы тупились и не стригли, а лишь выщипывали волосики, а для этой процедуры у товарища имелся набор других функциональных предметов: пинцетики, щипчики, кусачки, а бритвы и вовсе приходили в негодность. Гражданин не был слесарем, компьютерным гением, пловцом, космонавтом, телеведущим, сутенером, автолюбителем, головорезом, философом, снежным человеком – это был простой обыватель, а может и не простой. Вполне возможно, что он был шоуменом, дровосеком, велосипедистом, приемщиком бутылок, санитаром, офтальмологом это нам не известно, но известно то, что он был борец, воин, защитник обездоленных пустошей. Боролся и воевал этот защитник с растительностью во всех ее проявлениях. Война была тяжелой, упорной и изнуряющей. Полоса боевых действий проходила аккурат по его телу. С остервенением он отвоевывал у растительности каждый микрон своего тела. Военные действия проходили в три этапа. Первый – что- то с родни артобстрела, в ход шли ножницы, избавляя многострадальное полотно сражения от основной массы неприятеля. Второй этап – в бой шла тяжелая бронетехника буквально все, сметая на своем пути, а затем на 3-м этапе, когда операция переходила в свою завершающую фазу, на поле брани появлялась пехота, производя так называемую зачистку местности. Надо отметить, что военные действия данный субъект начинал с ног, потихонечку, по сантиметрику поднимаясь, все выше и выше. Победа ознаменовывалась священным вспрыскиванием оголенного тела горюче смазочным материалом. Радостный вопль возглашал о том, что поставленная задача выполнена и вся территория, будучи когда-то занята противником, освобождена. Уставший, изможденный, совершенно голый, со сладострастным вкусом победы на губах гражданин проваливался в сон. Возможно потому, что, видя иступляющие сны – он храпел, а в результате этого либо по какой-то иной, неведомой ни для кого причине, на утро он вновь зарастал, да так что, проснувшись и открыв глаза, ничего не видел акромя непроглядной тьмы, думал, что ночь, и засыпал вновь. И лишь на третьи сутки, когда его разум отказывался погружаться в мутные воды Морфея, он выкапывал свой томагавк и вставал на тропу войны. Бесконечное количество дней и ночей шла война, и казалось, нет ей конца и края. Но как-то раз в универмаг, тот, что универсам завезли чудо действенное средство – КРЕМ для УДАЛЕНИЯ ВОЛОС. Собрав последнюю наличность изрядно похудевшего чулка, разбив в хлам молотком головы двум чудесным поросятам, зажав в руке необходимую наличность, гражданин направился в торговое заведение, в надежде, что в этот раз и этим эликсиром навсегда избавиться от мрачных пут, подло окутывающих тело. Необходимо отметить, что кроме стрижки, бритья, выщипывания, эпиляции и иных изощренных способов борьбы, он надеялся достичь нужного результата с помощью напалма, но все напрасно, словно птица Феникс растительность восставала из пепла с удвоенной силой.

Приобретя чудодейственное средство, гражданин решил провести против врага операцию «блицкриг» под кодовым названием «Смерть оккупантам». Заполнив ванную приобретенной волосенной смертью, он погрузил в нее свое тело и пробыл там, не меняя позы, и не производя ни каких тело движений 48 часов. Затем вылез, вытерся насухо полотенцем и завалился спать. Открыв глаза, обнаружил два огромных жирных пятна на потолке, сделав резкое движение, соскочил с застаревшего просаленного жиром волос диванчика и кинулся к зеркалу. Тело выглядело наподобие глянцевой бумаги, лоснилось и сверкало в теплых утренних лучах благодатного солнца.

«Виктория. Победа» – проскрипела его кожа и покрылась удовлетворенным младенческим румянцем. Лицо, засветилось доброкачественным налетом благополучия, оскаливая черные зубы прежних тягот.  Развернувшись наподобие избушки на курьих ножках, задницей к зеркалу повернув голову, обследовал самый запущенный в прошлом участок своего тела. Раздвинув ягодицы, выдохнул последние сомнения, словно отхаркнув последний сгусток слизи, очищая легкие от каменной тяжести, улыбнулся так широко, что слегка повредил себе рот. Но это было лишь легкое огорчение. Ужас был впереди, когда его взгляд скользнул по отполированной глади спины, словно коньки по идеально, до стеклянности, гладкому льду, от ягодиц до области головы в которую клюнул петух убийца некоего царя Гвидона. Словно неведомая сила, магический магнит приковал его взгляд и заставил впасть в оцепенение, наподобие античной статуи дискобола. Маска на лице героя не успела перейти из комедийных в трагедийные и так и осталась украшать лицо атлета.

P.S.: В музее современного искусства на какой-то улице, в некотором городе выставлялась скульптура, сделанная непонятно из какого материала, отдаленно напоминающая творчество древнегреческих скульпторов, но сотворена она была более искусно, словно бы сама природа ваяла это чудо. Статуя была вылеплена великолепно, однако каждый всматривающийся в нее подолгу изучал огромных размеров наимерзейшую бородавку на темени густо покрытую окаменелой растительностью, задаваясь одним и тем же вопросом, что собственно хотел этим сказать автор данного произведения.

г. Москва

30 марта 2000 г.

Тромбукса

Часть первая

Маленькой Тромбуксе было очень одиноко, она обожгла рот горячим чаем и плакала, думая о звездах. Когда она закончила думать о звездах, слезы кончились.

- Я хочу, – сказала Тромбукса, не желая этого, и дико хихикнула. Потом она затянула песню, которая звучала ровно 3 минуты 20 секунд. Тромбукса пела превосходно, ее демонический голос не мог оставить равнодушно созерцать тишину соседа, живущего по левую сторону бетонного занавеса, гражданина Заверакова. Как только маленькая Тромбукса принималась напевать какую-нибудь душещипательную песенку (она любила душещипательные песенки), в тот же миг сосед, гражданин Завераков, соскакивал с дивана и аккомпанировал, исполняя партию ударных. К сожалению, он не имел музыкального образования, барабанов у него тоже не было. Завераков, как все начинающие гениальные барабанщики, долбил руками в стену, так как не имел даже барабанных палочек. От этих истерично-хаотичных ударов песня приобретала неописуемую загадочную окраску, нечто вроде шаманских народных напевов. Возможно, что с помощью подобного рода ритуала можно было воскрешать еще не разложившиеся тела млекопитающих. Но так как трупов ни с той, ни с этой стороны бетонного занавеса не наблюдалось, то и воскресать было некому. Когда стена изрядно исхудала от национальных негритянских наигрышей Заверакова, он решил выстроить заслонное ограждение, чтобы хоть как-то уменьшить мощность всезаполняющего собой голоса соседки. Разыскав в одном из журналов, с замысловатым названием «Сделай сам», размеры великой китайской стены в миниатюре, он не на шутку увлекся этим проектом. Им был разработан план по постройке сооружения, который состоял из ряда пунктов.

План возведения Великой Китайской Стены в миниатюре:

1. Уничтожение истории квартиры.

2. Возведение Стены.

3. Остановка времени, и начало летоисчисления с момента возведения стены.

4. Безграничная власть и свобода в пределах суверенной территории.

5. Увековечение собственной личности.

Листочек с планом великий барабанщик повесил на стенку. Всю ночь Завераков готовился к осуществлению первого пункта плана. В молодом и хорошо сложенном теле Заверакова проснулся дух великого завоевателя, императора династии Цинь, китайца по происхождению, Ши Хуан-ди. Все вещи, которые находились в комнате, Завераков сгреб в кучу. Именно они, в данном месте и в данный момент, составляли историю квартиры. Куча оказалась небольшой, но дух Ши Хуан-ди ничуть не огорчился. Он был мудрый дух, и потому ему было известно, что никто не знает количественную характеристику кучи.

- Жги, – властно приказал он Заверакову. История квартиры гражданина Заверакова была уничтожена в пламени беспощадного огня. Время сделало вдох полной грудью и, задохнувшись серыми клубами исторического дыма, замертво рухнуло к ногам второго в истории человечества и первого в миниатюре императора, увековечившего себя подобным образом.

Выпустив клубы черного исторического дыма в окно, и выбросив мусор и скончавшееся время туда же, Завераков приступил к возведению стены. Приложив необходимые усилия, он довел размеры своей квартиры до минимума. После долгих и упорных преобразований многокомнатное жилище Заверакова приобрело вид довольно приличного коридора. Удовлетворенный дух первого китайского императора династии Цинь вышел из молодого тела великого барабанщика по-английски, не прощаясь. Тишина и покой воцарились в его уютном жилище. Завераков прошелся по пустынной территории и ощутил безграничную власть и свободу. Затем мысленными усилиями запустил колесо времени и, погруженный в созерцание стены, лег на пол.

Маленькой Тромбуксе было очень одиноко, у нее кончился чай, песни ее уже не были никому нужны, рта она уже давно не обжигала – все было плохо и печально. Чтобы хоть как-то вернуть те прекрасные денечки, Тромбукса подумала о звездах и заплакала. Не переставая думать и плакать, она запела. Великая завераковская стена, сделанная по образу и подобию Великой Китайской в миниатюре, вошла в резонанс и рухнула. Непревзойденный новатор барабанного искусства был заживо погребен под толщей упавшего на него его же сооружения.

«Винтообразный смерч пронесся над планетой». Эта фраза из недопетой песни силикатным кирпичом застряла в глотке юной певицы. Вообще падение стены сильно подействовало на нервную систему Тромбуксы. Система, в свою очередь, подействовала на мышцы тела Тромбуксы. Они съежились. Десять долгих минут девочка стояла без движения, ее милое личико было исковеркано страшной идиотской гримасой. Рот был неприлично открыт, из него пахло двумя гнилыми коренными зубами. Слезы продолжали извергаться из, и без того огромных, глаз. Пока Тромбукса подражала статуе удивленного античного героя, Завераков встречался с Каматозой. Спаситель без труда вытащил барабанщика из-под упавшей стены. Пострадавший поблагодарил Каматозу и сказал, что обязан ему жизнью.

- Пустяки, дружок, – грубым хриплым голосом произнес Каматоза.

- Пустяки, – возмущенно пролепетал Завераков и пристально посмотрел в бездонные глаза стоящему перед ним существу. И тут он увидел, что на месте глаз у его спасителя зиждутся два черных отверстия. Вдруг на секунду Заверакову показалось, что где-то там, далеко, внутри пустых глазниц этого загадочного незнакомца, вспыхнул огонь, но тут же погас. Затем глазные дыры затянулись белой пленкой, и из недр этой матовой белизны показались две черные точки. Они стремительно расширялись и увеличивались в размерах. В мгновенье ока чернота вновь поглотила белки глаз. Вскоре две эти дыры на лице незнакомца слились в одно зияющее отверстие, а затем и сам он превратился в единое черное пятно, которое произнесло грубым хриплым голосом:

- Я – КАМАТОЗА.

Пара сильных волосатых рук, вылезших из говорящей дыры, схватила Заверакова мертвой хваткой за горло и втянуло внутрь. Непроглядная тьма и леденящий душу страх окутали барабанщика. Завераков, так как ему ничего больше не оставалось делать, напряг слух, и тут он услышал еле доносящийся до него звук. Звук приближался и усиливался. Через мгновение он достиг такой силы, что Завераков не смог устоять на ногах. Зажав руками уши, он упал, но не ударился, даже никуда не приземлился, он висел в воздухе, сжавшись в клубок. Когда звуковая волна прошла, он почувствовал боль во всем теле, болела каждая косточка, каждая мышца, болело все. В голове, как набат, звучали слова:

Завераков – Фигура, Приближенная к КАМАТОЗЕ.

Великий строитель открыл глаза. Его взору предстала статуя, отдаленно напоминающая античного героя с искаженным до безобразия лицом. Пораженный увиденным, Завераков тут же зажмурился. И в этот момент он вновь погрузился во мрак. От страха повторно испытать пережитое барабанщик высоким писклявым голосом, переходящим в фальцет, заорал:

- Нет, – и открыл глаза. Истошный крик вывел Тромбуксу из оцепенения. Ее мышцы резко расслабились, и она, подскочив, ударилась головой о потолок. Отскочив от потолка, она сделала в воздухе кувырок и ударилась головой о пол, при этом прикусив язык. Завераков, не в силах перенести подобное зрелище, хотел было закрыть глаза, но побоялся и, чувствуя сильнейшее недомогание, все же остался наблюдать за происходящим. Тромбукса стояла на голове и загадочно улыбалась, давая понять соседу, что виновата, но совсем не желала, чтобы на него упало его же собственное сооружение. И, чтобы хоть как-то задобрить Заверакова, она попыталась запеть. Первый в миниатюре император ошалело вращал глазными яблоками, во рту у него было сухо, как в пустыне Сахара.

- Завераков, персона, приближенная к Каматозе, – представился он, совершенно не понимая, что от него хотят. Девочка, думая, что ее простили, улыбнулась и произнесла:

- Тромбукса, ваша соседка.

Реакция бывшего строителя Великой Стены была непредсказуема. Его глаза налились кровью, он начал дико хохотать, затем заплакал и, напоследок, запел что-то идиотское. Дальше события развивались драматически. Завераков прикусил верхнюю губу и, взяв обломок стены, с лицом наемного убийцы с тридцатилетним стажем, двинулся на неприятеля. Продолжавшая все это время стоять на голове соседка почуяла недружелюбное к себе отношение со стороны соседа. Пытаясь хоть как-то защититься, она начала хаотично вращать всеми приспособленными для этого частями тела. В результате дикого перенапряжения, потеряв равновесие, девичье тело рухнуло на пол. Звук от падения был ощутим на столько, что Завераков, выронив обломок, присел на корточки, обхватив руками голову, и прищурил глаза, все еще боясь полностью закрыть их. Наступило затишье.

Скрип открывающейся двери разорвал тишину. На пороге объединенной квартиры стоял пожилой милиционер Афанасий Петрович Притонов.

- Граждане, – громко произнес он, – вы должны сохранять молчание, все, что вы произнесете, может быть повернуто против вас. Итак, что у вас здесь произошло?

Товарищи молчали, опасаясь, как бы чего не повернулось. Молчал и Афанасий Петрович, не зная, что говорить дальше. Вновь воцарилась тишина. Чтобы хоть как-то сбавить напряжение, Завераков нелепо покашлял. Притонов пристально посмотрел на него взглядом хищника на беззащитную жертву, но ничего не сказал. Не зная, что делать, Тромбукса заплакала, затем, следуя своей привычке, тихонько запела. Завераков, немного очухавшись от шока, еще раз кашлянул. Милиционер молчал, продолжая наблюдать за происходящим. Завераков взглянул на Тромбуксу, и таким милым и беззащитным ему показалось это существо, поющее такую заунывную и такую прелестную песню. И он вспомнил эту мелодию, она когда-то давно, до его великого сооружения, не давала ему покоя, и он, великий барабанщик, исполнял свою коронную партию ударных на тонюсенькой стеночке, отделяющей его от этой симпатичной Тромбуксочки. И такая тоска охватила и без тог израненную душу Заверакова, что он стал исполнять свою партию ударных. Однако Завераков немного побаивался милиционера и поэтому не стал стучать руками по стенке, к тому же и стенки не было, он начал ритмично кашлять. Афанасий Петрович был человеком большого ума и долгих лет жизни, потому он сразу смекнул, что здесь нечисто. Однако рисковать не стал, так как имел большое семейство и к тому же через неделю собирался на пенсию. Он подумал так: во-первых, повернуть против них нет никакой возможности, так как они ничего существенного не сказали; во-вторых, патология налицо; в-третьих, мое дело ловить преступников, а не идиотов. В детстве Притонов занимался музыкой, учился в музыкальной школе, пел в хоре, поэтому неплохо разбирался в голосах. «Хорошо поет»,  – подумал Афанасий Петрович и, почуяв, что Завераков немного не попадает в такт, поправил его, кашлянув два раза, как бы давая понять, – «бестолочь, слушай мелодию».

Милиционер окинул взглядом помещение, повернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Тромбукса допела до конца и перестала плакать. Завераков еще два раза кашлянул и тоже затих. Ситуация нормализовалась. Минуты две в комнате стояла тишина.

- Вы хорошо поете.

- Спасибо, – сказала Тромбукса и слегка покраснела.

- А хотите чаю?

Хотя у Тромбуксы уже давно не было этого напитка, она даже забыла, какой он на вкус, но ей так хотелось обжечь о горячую кружку губу и заплакать, что она не сдержалась и тихонько начала всхлипывать.

- Почему вы плачете? Если из-за стены, то я ее вскоре поставлю на место, не переживайте.

- Совсем нет, – сморкаясь, сказала Тромбукса, – когда я была маленькая, мы с папой и мамой ходили в морг. У нас там дедушка лежал.

«Странно», – подумал Завераков, однако нашел целесообразным дослушать рассказ до конца, не перебивая рассказчика.

- Мы ходили, чтобы опознать его. Нам сказали, что он провалился под землю, а там была горячая вода. Представляете себе, он там сварился.

- Да, – выдохнул из себя Завераков, – печальная история.

- Да, что вы, что вы, – оживилась соседка великого строителя китайской стены в миниатюре, – это только начало, – вдруг глаза ее помутнели, и она продолжила рассказ:

- Деда мы, конечно, узнали, – Тромбукса минуты две молчала, воспоминания тяжелым грузом обрушились на нее. Собравшись духом, она начала вспоминать дальше. Голос ее дрожал, она говорила почти шепотом, постоянно путаясь и сбиваясь.

- Когда его вытащили из груды тел, я отвернулась. Мне было страшно… Я знала, что на нем нет кожи. Я чувствовала это затылком. Вареный дедушка, как цыпленок. Я тогда еще подумала, что покойники были сыты и не стали его есть. Еще я подумала, что мы вовремя пришли, если бы мы чуть-чуть задержались, тогда бы эти синие дяди и тети  проголодались бы и съели нашего дедушку. Вы знаете, я почему-то не люблю магазинных куриц. Когда я их вижу, я начинаю вспоминать. – Немного помолчав, Тромбукса сказала:

- Понимаете, если, конечно вы сможете это понять, я не знаю, как это объяснить.

Завераков хотел было умоляюще просить рассказать как угодно, а он и так поймет, но вовремя понял всю банальность ситуации и вместо всего этого лишь покашлял в кулак, делая вид, что он невероятно заинтересован.

- В общем, я не помню, что было дальше.

«Ну вот, приехали», – подумал Завераков, – «какое веселое начало и какой печальный финал», – произнес он про себя. Но это был еще не финал.

- В общем, я не помню, что было дальше.

«Ну, это я уже слышал», – подумал неунывающий барабанщик и чуть было не зевнул.

- В общем, я не помню, что было дальше.

Такое положение дел стало тяготить тромбуксинского соседа, и он перебил девушку:

- Ну и хорошо, не помните и не надо. Хотите…

- Нет, нет, не перебивайте, пожалуйста.

«Хорошо», – подумал Завераков, – «но не надо городить чушь по триста раз. Ни к чему доброму это не приведет».

- Я больше не буду злоупотреблять.

«Хорошее слово», – подумал Завераков и принялся слушать дальше.

- Ну вот, как я уже вам сказала…

- Ах, позвольте, – еле сдерживая себя, произнес приближенный к Каматозе строитель, – я помню, то, что вы ничего не помните.

Тромбукса как бы в оправдание кивнула головой.

- Ну вот, я открыла глаза и увидела дедушку, он стоял передо мной, в коже и улыбался. Я хотела сказать «Здравствуй, дедуля», но не могла. У меня наступил паралич. Я только смотрела на него. Я не могла ни шевельнуться, ни сказать. Потом, не знаю почему, я запела и стала плакать. Он все стоял и улыбался. Потом я поняла, что я сплю, понимаешь, просто сплю и вижу сон… Я проснулась и открыла глаза. Было холодно и сыро, мрачно. Воздух был тяжелый, тускло горели фонари. Я повернула голову и увидела женщину, голую всю. Она лежала, как рыба с распотрошенным животом. Да, она была мертва. Нет, не удивляйтесь.

Завераков, конечно, не удивился, но почему-то в этот момент ему вспомнился тот жуткий призрак, назвавший себя Каматозой. Легкая дрожь пробежала по завераковской спине.

- В общем, там много было голых дяденек и тетенек. Сначала я подумала, что они здесь занимались этим делом, ну, вы понимаете, о чем я говорю.

Признаться честно, Завераков не понимал ни единого слова, но пытался сделать вид сопереживающего человека.

- Я видела, мой брат часто этим занимался. Он приводил кого-нибудь к себе в комнату, затем они раздевались, дергались, дышали как лошади, а потом засыпали. Вы спросите меня, откуда я знаю.

Пораженный неслыханной простотой сосед произнес:

- Да, хочу.

Ничуть не смущаясь, соседка говорила:

- Я подглядывала в замочную скважину.

- Понятно.

- Да нет, вы не подумайте ничего плохого. Я тогда маленькая была, многого не понимала. И тогда, в морге, тоже подумала, они трахнулись, да заснули все разом. Количество меня не смущало, подумаешь, двое или двести, велика разница. Я принялась их будить, но они не просыпались, и потом я поняла, что я в морге, что мы пришли за дедушкой, деда забрали, а меня вместо него оставили. Я подумала, что они меня съедят вместо дедушки. Я очень испугалась. Я не хотела плакать, но слезы сами капали из глаз и звонко плюхались о бетонный пол. Затем я запела, не помню, что именно. Санитар услышал пение, открыл дверь, посмотрел сквозь меня, икнул и заплетающимся языком спросил:

- Вы когда поступили?

Я перестала петь, говорю:

- Сегодня, мы за дедушкой приходили. Его взяли, а меня оставили вместо него.

Санитар сделал усилие, чтобы понять, что я ему сказала, однако вскоре ему это надоело, и он сказал:

- Спи спокойно, дитя мое, – перекрестил меня и собрался было уходить. Но тут я сказала, что мне холодно, и я хочу домой. Он посмотрел сквозь меня и сказал: – пошли.

Он привел меня в помещение, напоминающее медпункт. На кушетке лежала голая девушка. На столе стояла банка, наполовину наполненная спиртом, пустой стакан и три куска черного хлеба.

Я посмотрела на девушку и подумала, что она мертва. Но эта длинная, костлявая уродина повернула голову в нашу сторону и заплетающимся языком произнесла:

- Трупы стали оживать!?

Я не поняла, на что она намекает. Прижавшись к санитару, я испуганным дрожащим голосом спросила:

- А вы не могли бы оживить моего дедушку.

Подобного эффекта я не ожидала. Они стали дико хохотать. Тощавка упала с кушетки и стала ползать по бетонному полу, как попугай, повторяя мои слова.

- Веселый трупик нам попался, – этот идиот называл меня трупиком до самого приезда родителей. Он налил из банки спирту и предложил мне глотнуть:

- Вот, трупик, испей живой водицы, мы ее даем покойничкам, и они воскресают, да и сами попиваем иногда, дабы не попасть в царство черное Аида.

Я не понимала, что он лепечет, мне очень хотелось пить, и я проглотила содержимое стакана. Словами не передашь, что случилось со мной. Меня словно ошпарили кипятком изнутри. Я не могла дышать, горло сжалось так, что мне казалось, его стенки прилипли друг к другу. Слезы брызнули у меня из глаз, как Бахчисарайский фонтан.

Тромбукса замолчала. Завераков заглянул ей в глаза, и легкий холодок пробежал по его спине. Это были глаза волчицы перед боем: взгляд дикий, отрешенный. В этом взгляде чувствовалась концентрация такой чудовищной силы, что Завераков опустил голову и уставился в пол. Сглотнув слюну, Тромбукса продолжила:

- Они снова принялись хохотать. И мы все втроем стали ползать по полу, голая девка и санитар оттого, что им было весело, а я оттого, что не могла стоять на ногах из-за жуткой непонятной боли. Очнулась я дома, в своей постели, в лицо мне светило солнце. Оно ослепляло меня своим светом. И в это мгновение скрипнула дверь, и кто-то вошел в комнату. Я не могла разглядеть лицо вошедшего, мешал свет. Но когда этот человек сделал несколько шагов, и солнце скрылось за его широкой спиной, я без труда узнала его. Это был мой дедушка.

Завераков перестал рассматривать пол и весело произнес:

- Это был сон.

- Нет, – холодно сказала Тромбукса, – не совсем.

- Как так?

- Просто дед уезжал на рыбалку, а тот человек, которого мы опознали в морге, был вареный, и кожи как таковой на нем не сохранилось, а по размерам он подходил. Все просто.

- Забавно. И… вареного обратно в морг сдали?

- Нет, его похоронили, поставили памятник с именем дедушки, все как полагается.

- Весело, – как-то с грустью произнес Завераков.

- Я, когда увидела дедушку, жутко перепугалась. За секунду в моей голове пролетело столько мыслей. Испугалась я не деда, нет. С того момента я стала бояться, что проснусь в том сыром морге среди холодных, безжизненных тел. Я боюсь того, что все это лишь сон, который рано или поздно закончится там, где начался… в морге.

Завераков поднялся с пола.

- Может быть, прогуляемся?

Тромбуксе предложение соседа очень понравилось. Она быстро вскочила на ноги, улыбнулась  и сказала:

- Пожалуй. Хорошая идея, а то эти воспоминания на меня навевают скуку. По пути зайдем в магазин, купим чаю и еще чего-нибудь.

День был на редкость жаркий. Людей на улицах практически не было.

- Печет. Градусов 30, – Тромбукса посмотрела на небо и добавила, – даже тучек нет.

Завераков не знал, что сказать в ответ. Он взглянул на соседку и улыбнулся. Вообще, гениальный барабанщик всех времен и народов гражданин Завераков был молчуном. Личность загадочная и непредсказуемая, как и все гениальные индивидуумы. Славился он тем, что любил тишину и покой. Друзей у него не было, знакомые хоть и были, но и тех можно было пересчитать по пальцам. Так что круг общения Заверакова замыкался на нем самом.

Тромбукса вдруг остановилась и пристально посмотрела на персону, приближенную к Каматозе.

- Слушай, сосед, а как тебя зовут?

Завераков немного смутился. Уже давно его никто никак не называл. Знакомые просто говорили «привет», а самого себя называть по имени он не считал нужным. «Что же ей сказать?» – он не мог сосредоточиться. Разные имена вертелись в голове, но подходящего не было. Ни одно из тех, которые он знал, не нравилось ему. И тут, неизвестно почему, он вдруг вспомнил, что ему нужно купить пластырь, для того чтобы избавиться от мозоли на ступне левой ноги. И неожиданно для себя Завераков произнес:

- Салипод.

- Как?

- Салипод Завераков.

Тромбукса оглядела Салипода с головы до пят, многозначительно покачала головой и зашагала дальше. Сделав несколько шагов, Тромбукса оглянулась. Завераков стоял на прежнем месте.

- Ты чего, обиделся что ли?

- Да нет, я просто вспомнил.

- Давай присядем на скамейку, и ты мне расскажешь, что ты вспомнил, если захочешь, конечно. И вообще, нужно немного отдохнуть.

Они присели на скамейку. Салипод опустил голову и уставился в землю. Тромбукса почувствовала себя как-то неловко. Какое-то необъяснимое напряжение стояло в воздухе.

- Я люблю посидеть на скамейке, подумать о чем-нибудь хорошем.

- Я не знаю, почему мне запомнился этот случай, просто запомнился и все. Я стоял на остановке и ждал автобус. Его долго не было. Вокруг остановки бегали дети, играли в ляпки. Это такая игра: гальщик должен дотронуться до игрока ладошкой и сказать «ляпа». Тот, кого он задел – галит, бегает за другими игроками пока кого-нибудь не заляпает. Невдалеке от остановки, метрах в десяти, бегали собаки. Небольшая стая, три кобеля и сучка. Эти кобели кусали друг друга, бились за право овладеть подружкой. Покусывали они друг друга довольно долго, сначала как бы играя, потом, как мне показалось, на полном серьезе. Грызлись так, что пух летел. И, после ожесточенных схваток с соперниками, страшный, облезлый и худой пес одержал победу. Он был противный, но он был победитель, он был герой. И самка, как мне показалось, с гордостью отдалась ему. Она не побоялась ни слов, ни взглядов со стороны, ничего. Потому что собака? Им это свойственно? Да, животные потребности, да, физиология. Да, все правильно, все верно. Но еще она не боялась ничего, потому что знала, что ее осеменитель самый сильный, он сможет постоять за свою королеву. Ну, они стали этим заниматься. Мальчишки, до того момента ничего не замечавшие, вдруг стали кричать и показывать пальцами на этих собак. Потом кто-то из них взял камень и кинул в эту влюбленную пару. Затем посыпался град песочных и не только песочных камней в их сторону. Некоторые из них достигали цели, другие просто пролетали мимо. Те два пса, которые потерпели поражение, как только мальчишки начали кидать, убежали. А эти двое, тоже было хотели, но не смогли. И им ничего не оставалось, как покорно принимать удары судьбы. Пытаясь освободиться, кобель развернулся на 180 градусов, но это ему ничего не дало. Дети перестали кидать камнями и подошли поближе. Собаки не огрызались. Они были уничтожены, раздавлены морально. Они стыдились своего положения, они хотели убежать, не от мальчишек, нет, друг от друга. Мне стало жалко этих собак. Один из мальчишек подбежал и пнул эту слившуюся воедино пару. Собаки завизжали. Им было больно. Но глаза говорили не о физической боли, нет. В их взгляде не было ненависти, злобы к этим паренькам. Это был взгляд униженных существ, раздавленных прессом жизненных будней.

Завераков замолчал. На противоположной стороне земного шара была ночь.

- Я рада, что мы встретились, – сказала Тромбукса. – А, знаешь, я в детстве хотела быть балериной, но попала под трамвай.

- А я хотел быть космонавтом.

Девочка чуть не упала в обморок, глядя на то, как ее сосед, плавно оторвавшись от скамейки, парит в воздухе. Завераков достал из кармана тюбик зубной пасты и словно мелом на доске написал загадочную фразу:

«Завераков – фигура, приближенная к Каматозе.»

Потом все съел и принял и принял исходную позицию. Побледневшая Тромбукса смотрела на него окаменевшими от изумления глазами. Затем кирпичная оболочка глаз дала трещину и рассыпалась. Завераков хотел было встать и продолжить прогулку, но не смог. Его тело было парализовано. Рядом с ним сидело существо, внешне похожее на его соседку, но на том месте, где обычно находятся глаза, зияли две черные дыры. В одно мгновение огромные черные тучи затянули небо, сверкнула молния, ударил гром. Электрический разряд, в 4 раза превышающий по силе разряд, используемый для исполнения смертных приговоров на электрическом стуле, прошел сквозь Заверакова и ушел в землю. Тромбукса, обезумев от страха, отпрыгнула от почерневшего соседа. Если это действие оценивать спортивными категориями, то маленькая девочка установила новый мировой рекорд по прыжкам в длину с места. А для того, чтобы попасть в книгу рекордов Гиннеса, нужно повторить свой «подвиг» в присутствии комиссии, а это вряд ли бы удалось соседке обугленного барабанщика. Немного отдышавшись, Тромбукса пришла в себя. Она быстро поднялась с земли и бросилась к Заверакову.

- Милый, что с тобой, ты чего?

Салипод молчал. Тромбукса гладила его по голове и плакала. Теплые соленые слезы падали на безжизненное завераковское лицо.

- Что ты, что ты, если тебе тяжело вспоминать свое детство, не вспоминай. Такое впечатление, что не я попала под трамвай в детстве, а он, и не в детстве, а прямо сейчас. Ну все, успокойся, успокойся, – бормотала Тромбукса, пытаясь вывести соседа из транса.

- Я спокоен, – сказал Завераков сдавленным железобетонным голосом. Затем встал, сделал 7 шагов и рухнул на землю. Открыв глаза, Завераков увидел милое лицо прекрасной юной девушки.

- Ну вот!

Эта фраза, как кирпич ударила Салипода по голове и, пробив череп, застряла там. Завераков не мог понять, в чем дело. Он смотрел на стены, на потолок, на свои руки, ноги, на девушку, мило улыбающуюся ему, а в голове все звучала эта фраза. Вскоре Заверакову надоело созерцать окружающую его действительность. Он уставился в небо и погрузился в свой внутренний мир, состоящий из слов «Ну вот». Хотя  и состоял этот мир из такого крохотного количества букв, но он не был серым и однообразно скучным. С каждой секундой он менялся, по звуку, по ритму, по интонации, по скорости, так, словно он проходил сквозь магический кристалл, каждый раз преломляясь в его гранях. Через два дня буквы, составляющие фразу, которая независимо от Заверакова являлась его внутренним миром, стали хаотично меняться местами.

Сначала: НВТ УО,

затем: ОВТ УН,

потом: ВНУ ТО

и множество других вариантов. На третий день Завераков не досчитался одной буквы. На четвертый – трех, а на пятый осталась лишь одна буковка Р. Это нисколько не удивило Салипода, так как в его голове уже не было той нелепой фразы, он даже не помнил о ее существовании. В данный момент для Заверакова весь мир был буквой Р, и это его ничуть не смущало. На шестой день от буквы осталась палочка, на седьмой – весь мир исчез. Внутренний мир Заверакова скончался на седьмой день.

-… пришел в себя, – закончила начатую словами «ну вот» фразу Тромбукса и поцеловала горячий завераковский лоб.

Салипод приподнял голову и хриплым еле слышным голосом произнес:

- Кто я!!

Однако в интонации совсем не прослеживался вопрос, и это немного напугало девочку. Она не знала, что за время паузы между словами «ну вот» и «пришел в себя», Завераков потерял всякие понятия, связанные с лексикой и многим другим, необходимым в простой человеческой жизни.

- Салипод Завераков, сосед? – как бы спрашивая, произнесла эту фразу Тромбукса.

- Я тебя люблю, – сказал Завераков и уснул крепким богатырским сном.

Врач скорой помощи спросил девушку, кем она приходится пострадавшему.

- Да, соседка я его вообще-то.

- Так. Что случилось?

- Не знаю. Мы сидели на скамейке, он сказал, что в детстве хотел стать космонавтом, а потом вдруг ни с того ни с сего почернел. Я сначала испугалась, – Тромбукса посчитала целесообразным не упоминать о своих нечеловеческих способностях, – спросила в чем дело. Он сказал, что все в порядке, встал, сделал 7 шагов и упал. Вот, в общем-то, и все, что я знаю.

- Хорошо. Пульс нормальный, давление чуть повышенное, но у меня создается такое впечатление, что в него ударила молния. – Врач взглянул на небо, как назло не было ни одной тучки. – Или что-то подобное, – сухо добавил он. – Что же, будем госпитализировать. Вы с нами поедете или как?

- Да, да, как же я его одного-то оставлю. Поеду, конечно.

Весь месяц, пока Завераков лежал в больнице, Тромбукса навещала его. Окрепшим и здоровым, в сопровождении соседки, Салипод покинул стены лечебного заведения.

- Врачам так и не удалось выяснить, что со мной произошло, да и черт с ними. Главное, все уже позади. Не так ли, соседушка?

- Ага, – сказала Тромбукса, и они вместе рассмеялись.

- А почему бы нам ни зайти куда-нибудь и не отметить это дело?

- Я согласна. А куда?

- Ну, скажем, в кафе, бар, ресторан, столовую, что у нас еще есть.

Тромбукса сказала, что у них есть еще большая, светлая, просторная, объединенная квартира, о которой он уже, наверное, забыл.

- Признаюсь, что забыл, но сначала лучше в кафешку. Мне надо привыкнуть к этой жизни. А то я отвык от этой суеты, постоянного шума, этого невыносимого воздуха, в общем, от всего того, что окружает меня сейчас.

- Ну, хорошо. Вон там видишь?

- Вижу, и что там такое?

Там находился небольшой барчик, до которого Тромбукса и Завераков успешно добрались. Они уселись за свободный столик и заказали выпить.

- Я люблю Шампанское, – сказала Тромбукса, считая пузырьки в своем бокале, – а помнишь, что ты мне сказал в парке, когда пришел в себя. Очухался, произнес и заснул. Помнишь?

Завераков сделал два больших глотка, прокашлялся и слегка покраснел.

- Помню.

- Я тоже помню, – довольная ответом, произнесла Тромбукса. – Хорошо здесь, правда.

- Да, хорошо. Так бы всю жизнь и сидел здесь, разговаривал с тобой, пил Шампанское, курил сигареты.

Вдруг все вокруг замерло, остановилось. Милое создание напротив Заверакова стало изменяться, взрослеть, стареть. И вот уже через несколько минут перед ним сидела старуха и что-то ему говорила. Ее беззубый рот растягивался в отвратительной улыбке.

- Нет! – как бешеный заорал Завераков, чем очень испугал Тромбуксу.

- Что с тобой, милый?

Завераков выпил залпом остатки Шампанского. Рукавом вытер пот со лба.

- Ничего. Просто я не хотел бы сидеть здесь всю жизнь. Хорошего понемножку. Пойдем лучше погуляем.

И они отправились гулять по маленьким улочкам большого города.

- Послушай, сосед, что с тобой происходит? Ты какой-то странный.

- Не знаю. Что, и кто, и как, но что-то или кто-то преследует меня. И еще я боюсь даже думать об этом. – Завераков замолчал и взглянул на небо. – Я все могу.

Тромбукса тоже устремила свой взгляд в небесную высь, затем тупо посмотрела на Заверакова и принялась истерично смеяться. Салипод продолжал смотреть в небо. Тромбукса продолжала смеяться.

- Мне это смешным не кажется, – сказал Завераков и пристально посмотрел на смеющуюся соседку, – хочешь, я вытащу кирпич из этого дома или загну фонарь, или превращусь во льва и прочту тебе стих про любовь у китов.

Тромбукса вдруг стала серьезной:

- Ну что ж, если у тебя получится, то, пожалуй, я бы послушала. Прости, что я смеялась. Просто я хочу кое-что.

Завераков дружелюбно отреагировал на слова соседки и сообщил, что любая ее прихоть будет исполнена. Тромбукса улыбнулась и сказала, что хочет пи-пи.

- Ну что ж, – сказал с грустью приближенный к Каматозе, – я могу сделать так, что ты не будешь хотеть.

- Ну?

- Что, ну? Ты хочешь, чтоб я это сделал?

- Что сделал?

- Ну, чтобы ты не хотела.

- Давай.

- Что давай?

- Да, сделай это. Я хочу не хотеть.

- Все.

- Что все?

- Как, что? Хочешь что ли?

- Хочу, хочу, волшебник хренов. Я хочу пописать и не хотеть больше, пока вновь не захочу, понял.

- А хочешь вообще никогда не хотеть?

- Ты, Завераков, чокнутый что ли?

- Нет, я все могу.

- Я верю, но писять я предпочитаю сама. Я, вообще говоря, не очень люблю, чтобы кто-нибудь за меня писял.

- Да нет, ты не поняла.

- Я все поняла, подожди меня, я быстро.

Это были последние слова Тромбуксы. Она повернула за угол дома и скрылась из глаз. Завераков засек время.

- Пять минут ее нет, – Салипод напряженно думал о размерах тромбуксинского мочевого пузыря, – десять минут ее нет.

Прошло полчаса.

- Может, случилось что? – спрашивал себя Завераков, но идти на поиски не решался.

Через 45 минут с момент ухода соседки Завераков не вынес тягостных минут ожидания и растворился  в темноте переулка, в который 45 минут тому назад зашла маленькая девочка по имени Тромбукса.

Конец первой части.

Часть вторая

Некрофилия памяти – отвратительное чувство, но необходимое для жизни. Эксгумация жизни – ужасная процедура, но она необходима для смерти. Когда Завераков увидел Тромбуксу, она уже была мертва. Ее хрупкое беззащитное тело издавало резкий запах гниющего мяса. По лицу и рукам ползали мухи. В носу, во рту и в ушах поселились отвратительные белые черви. Увидев эту страшную картину распада человеческого тела, Завераков бросился бежать прочь. Всепоглощающее чувство страха охватило его, он был не в состоянии о чем-либо думать. Он бежал прочь, бежал туда, куда несли его ноги. Бежал несколько часов по улицам, дворам, переулкам, не замечая домов, людей, машин – ничего. И когда силы покинули его, он без чувств рухнул на землю. Крик, шум, гам вернули Заверакова к жизни. Он открыл глаза и увидел испуганное лицо Тромбуксы, на лбу у нее сидела жирная черная муха. Завераков перевернулся на живот, и тут великого барабанщика вырвало. Народ, сбежавшийся на истошный крик Тромбуксы, пошумел, посюсюкался, да и разошелся. Завераков сидел на асфальте, закрыв руками лицо, и плакал. Его соседка присела рядом с ним.

- Что случилось, милый? – шепотом спросила она.

- Ты жива, – глотая слезы, произнес Завераков.

- Жива? Ну, конечно, жива, а что со мной может случиться?

Салипод вытер слезы и высморкался в кулак.

- Ты была мертва. Это была ты. Тебя жрали черви, от тебя пахло гнилью, по тебе ползали мухи. Ты…

Он не смог договорить, его снова стошнило. Тромбукса вытерла ему лицо носовым платком, помогла подняться, взяла под руку, и они зашагали прочь от этого заколдованного места. Они шли и молчали. Уже ночь опустилась на большой, суетливый город, на улицах зажгли фонари, а двое странных влюбленных все шли по дороге, не имеющей ни конца, ни начала.

Первой нарушила затянувшееся молчание Тромбукса:

- Послушай, Завераков, – сказала она, – я устала от твоих странностей за эти семь лет совместной жизни. Ты – псих, ты – больной, ты… – она взглянула на него и замолчала.

Завераков шел молча, не поднимая головы.

- Давай присядем, нам надо поговорить, – сухо произнес он.

Неподалеку от них, в кустах чернела старая, наполовину разломанная скамейка. Они молча направились к ней. Вблизи скамейка выглядела намного отвратительнее, чем издалека. Но, не смотря на это, они присели на нее.

- Сколько, ты сказала, мы прожили вместе?

- Ты понимаешь, что я устала?

- От чего же ты устала?

Боже мой, как это трудно понять, от всего, от такой жизни. То ты летаешь, то тебя тошнит при виде меня, то тебе кажется не бог весть что. Что с тобой, можешь ты мне сказать или нет?

- Конечно, могу, от чего же нет. Все очень просто.

- Как просто, что просто? – почти крича, говорила Тромбукса.

- Все, понимаешь, все просто. Не было ничего: ни семи лет, ни совместной жизни, ничего не было.

Тромбукса недоумевающе посмотрела на Заверакова:

- Прости, я не совсем поняла.

- Тут понимать нечего, – холодно произнес Завераков, – меня никогда не было. Боюсь, что и тебя тоже, – он замолчал и, запрокинув свою голову назад, уставился на небо.

- Как это? – удивилась Тромбукса.

Завераков обнял соседку и прижал ее к себе.

- Понимаешь, малышка. Я – это ты, подожди, не перебивай. Ты никогда не задумывалась, почему мы жили на одной лестничной площадке, почему разделяющая наши жилища стена рухнула, почему у меня, как и у тебя впрочем, никого нет, почему, почему, почему. Ты видишь, сколько вопросов, а где найти ответы?

- Где?

- Видишь ли, я всего лишь плод твоей фантазии, фантом, я нереален. Меня выдумала твоя фантазия. Тебе было одиноко, ты каждый день страдала оттого, что нет никого рядом, оттого, что некому спеть свои чудесные песни. И твой мозг изобрел меня. И ты, дорогая, устала не от меня, а от себя. Я не могу быть другим, я – твоя фантазия. Почему я тебе никогда не рассказывал о детстве, а если и говорил что-то, то ты, несомненно, ловила себя на мысли, что наши судьбы схожи, ведь так.

- Ну, а Великая Стена, которая придавила тебя – это тоже моя вина? Я ведь совсем не хотела причинять тебе боль и тем более убивать, – как бы оправдываясь, сказала Тромбукса.

- Дело в том, – Завераков немного замялся, – понимаешь, ты тоже, – он замолчал.

- Что тоже? Тоже миф, фантазия. Ты это хочешь сказать?

- Да, именно это. Из-под обломков меня вынул Каматоза. Существо, наделенное необыкновенной властью.

- Ты хочешь сказать, что это он придумал меня?

Завераков молча кивнул головой:

- Он некий творец, который может творить что угодно, через меня. Я являюсь механизмом его фантазий.

- Но как же так, ведь тебя придумала я?

- Да, это так. Он выдумал тебя, чтобы ты произвела на свет меня.

- Чехарда какая-то, я ничего не понимаю.

- Тут еще один интересный момент, Каматозы тоже нет, он тоже чья-то выдумка, а тот, кто придумал Каматозу, тоже является чьей-то фантазией, и где конец, я не знаю. Понимаешь, в чем проблема, мы не властны над своей судьбой, но властны над судьбами других, придуманных нами, персонажей. Они живут по нашим законам и желаниям. Но, так как мы являемся в свою очередь тоже персонажами, значит, это не наши законы и желания.

- Прости, милый, что-то я не совсем поняла или совсем не поняла.

- Видишь ли, некий творец придумал персонажи: тебя, меня, еще кого-нибудь, неважно. Так вот, он сделал нас такими, какие мы есть. Понимаешь?

- Немножко.

- Он дал нам то, что есть в нем: фантазии, мысли, еще что-нибудь, не знаю что, да это и неважно.

- А что важно? – перебила Заверакова Тромбукса.

- Важно то, что все его персонажи не выходят за рамки его собственного я. Это он: и я, и ты, и Каматоза, и еще не знаю кто. Но парадокс в том, что он не может придумать ничего другого, так как сам лишь иллюзия. Я не знаю, но, понимаешь, если мыслить глобально, то главный творец – это бог, это вселенная, это ничто. Но тут еще вот что: иллюзии, которые вырабатывает это ничто, сами порождают иллюзию этого ничто. Тогда получается, что это круг, не имеющий  ни начала, ни конца, ни своего существования.

- И что это значит? – недоумевающе спросила Тромбукса.

- Попробуй, напрягись, ведь ты и я – одно и то же.

Тромбукса чмокнула Заверакова в щеку и принялась рассуждать:

- Мой бывший сосед Завераков выдумал ничто, чтобы оно выдумало кого-то, кто бы выдумал того, кто выдумал Каматозу, – она немного помолчала и продолжила, – Нет, кто-то выдумал меня, тебя и Каматозу. В свою очередь я выдумала тебя, а Каматоза – нас обоих, так?

- Почти. Вот, видишь, как просто решается задача твоей жизни. Тебе стало легче? – улыбаясь, спросил Завераков.

Но Тромбукса вдруг заплакала и дрожащим голосом произнесла:

- Скажи, что все это неправда, и ты любишь меня.

Завераков молча смотрел на звезды, одной рукой обнимая свою любимую.

- Ну, конечно же, я люблю тебя, глупышка, – чуть слышно произнес он и уже совсем тихо добавил, – если я вообще способен кого-либо любить.

Они долго сидели и смотрели на небо.

- Ты что молчишь, великий барабанщик всех времен и народов?

- Ну, а что говорить-то, все вроде сказано.

- Ты, правда, не помнишь те семь лет, что мы вместе прожили?

- Их не было, глупышка, не было, и давай не будем об этом. Хочешь, я тебе расскажу сон?

- После того, что ты недавно рассказал мне, это звучит странно, но ладно уж, чего там, валяй.

- Мне приснилось, что огромное озеро разлилось у ног моих, и на закате серебряного утра выпал снег. Чистый и прозрачный, как стены моего дома. Он улегся шелковым пушком на моем лице, и кузнечики шептали в такт его сочным хлопьям. От того ли, что он был им незнаком, или оттого, что любили его всем сердцем. Я стал белым, как когда-то в детстве, и пел песню трех поросят. «Это руки твои способны творить чудеса», – сказал лев и растворился в серебристых лучах огненного шара. Мерзкие медузы гнусно хихикали, выставляя свои носы из стеклянных вод огромного озера, разлившегося у ног моих. «Что это вам так смешно?» – спросил я у медуз. Но они лишь продолжали хихикать. Я собрал свои волосы в клубок и кинул в свое уродливое отражение. И вдруг увидел там тебя. Это ты смешила медуз. Это ты им рассказывала смешные истории, случившиеся с тобой под небом. Ты протянула мне руку и предложила войти. И вдруг что-то разом перевернулось во мне. И я увидел тебя под небом, как прежде. Ты была вся белая, маленькая и красивая. Я закричал от радости, но вместо восторженных возгласов изо рта вылетали пузыри и поднимались к твоим волосам. Я знаю, что так не бывает, но я вдруг почувствовал дыхание рыбы, вплотную приблизившейся ко мне. Это была ты. И не вздумай отпираться, все в этой рыбе напоминало тебя. Она даже думала как ты. Да и разве ты можешь думать как-нибудь иначе. Ты поцеловала меня в губы, и я стал антилопой, испугавшей всех обитателей огромного озера, разлившегося у ног моих. А потом мы пили чай, или, скорее всего, кто-то делал это за нас. Но мы все равно были счастливы, маленькая рыбка и подводная антилопа. Мы думали ни о чем, мы смешили вредных медуз и играли с ними в догонялки.

Тромбукса уже не слышала Заверакова, она сладко спала и видела свой не менее интересный и сказочный сон.

«Сон – это великое дело», – подумал Завераков, взял Тромбуксу на руки и пошагал прочь.

Тромбукса открыла глаза и потянулась.

- Как долго я спала… – она еще хотела что-то сказать, но, пораженная увиденным, не смогла больше вымолвить ни слова. Она тут же зажмурилась, боясь осознавать происходящее. «Не может быть, не может быть», – беззвучно повторяла она себе. Через некоторое время она решилась открыть глаза. Ее взору предстали холодные серые стены и масса голых безжизненных тел. У некоторых были вспороты животы, иных миновала эта участь, или до них еще не дошла очередь.

- Я проснулась, – тихо сказала Тромбукса, и слезы ручейками побежали по ее юному лицу, – это все сон.

Она повернула голову и увидела Заверакова. Его окоченевшее тело лежало на спине, глаза смотрели в потолок. Тромбукса подошла к нему и присела у изголовья. Она положила его тяжелую голову на свои хрупкие коленки и запела песню:

Мне приснился плюшевый слон с большими глазами,

Красочный перезвон и белое пламя.

Крик умирающих сов в безлюдных долинах,

Ноги, ведущие нас по желтой глине.

Мне приснился солнечный свет и звуки свирели,

Волосы диких сирен в мокрой постели,

Песни небесных стрекоз, летящие к небу,

Копыта единорогов, бьющие землю.

А в небе висел хрустальный шар

На позолоченной нитке…

Конец.

Распиздяи

Распиздяи, нам ли досталось нечто похожее на отрыжку этого города солнца. И все длилось считанные секунды, и все походило на гигантскую черепаху с перепончатым клювом. Не то что бы мы походили друг на друга, нам даже не было жарко, не было любви, нас не было. Хотя вполне могло показаться, что это нас, что это, а как же. И все же можно верить только желудку, а прямая, слепая, что, в общем, и целом не одно и тоже, дает сбои и все пытается сотворить злую шутку. Приятно спрашивать себя – может ты уже умер. Тишина. Значит ты знаменит. Просто предложение, о чем тут спрашивать. Мертв, не знаменит. А как же миньеты, анальный секс, демонстрация влагалищных лабиринтов, в которых так легко потерять себя. И тоже не вопрос. Терять себя привилегия параметров непроизвольно отягощенных субстанциональной перегруженности. В мыльном пузыре не отражается потерянная вечность. Если ты еще способен находить свои пальцы на письменном столе, почему бы в таком случае тебе не поделиться своей цикличностью с чьим ни будь затхлым влагалищем, нещадно пахнущим амбициозностью и океаническим бризом. О насколько изящен был майский вечер, и эта приторность волосков оккупировавших ее припухлость губ налившихся соком, словно звенящая спелость фруктовой мякоти.

Но глодать сладкие грезы с родни глотанию соплей, удушью от собственной блевотины в спящем состоянии. А что же это все, если не сон. Это все явь, это все, даже не пол всего, даже. И когда ты однажды спросишь себя, и это прозвучит ответом. Вот он трижды надкусанный правнук похмелья, вот он сочится, течет, изменяется, но ничего за ним нет, все съедено и высрано, и съедено, и высрано. Как приятно скрипит на зубах этот кал, кто сделал кучку проходя мимо спросит прохожий. Смакующий мальчик солжет ему Я.

г. Москва

Июнь, 2000 г.

Оправдание Сократа, Платона и Плотина

-                Курю, курю, а толку от этого, ну никакого. Да какой в этом, скажите мне, может быть толк? Да, что это я, ни кого же нет.

-                А ты пей, а то куришь и куришь, какой в том толк? Ни какого толка. Ты пей.

-                Когда пьешь надо есть, а когда куришь, вовсе не обязательно. Вот тебе и толк. Да что это я, никого же нет.

-                А ты пей и ешь.

-                Ну что же, можно, но ведь будешь пьян и наделаешь много глупостей. Да и опять же, есть хочется когда пьешь, это я уж знаю точно. А тут, покурил, и есть не так хочется и глупостей не наделаешь, ну или по крайней мере, меньше, чем когда пьян.

И вдруг остров Буян внезапно возникает в вашем возбужденном сознании, и вы, право, ничего не понимаете, к чему все это, когда кругом голод и разруха, да к тому же такое перепутье, конец второго тысячелетия, необходимо сделать правильный выбор.

-                Это как у того богатыря, куда ехать то? Только там то три направления, а здесь два, значит как у Гамлета. Точно, Гамлет, прынц дадыский, злой убивец, бедняга Офелия. Можно провести параллель с «Грозой» Островского, только к чему все это, к чему, когда выбор не столь уж проблематичен. Да и проблема та из пальца высосана, так что скорее курить, чем пить, преимуществ больше. Опять же, чего это я все болтаю, нет ведь никого.

-                Когда пьешь, есть не обязательно, закусил, да и хорош, а вот покурил, посидел, улыбнулся, и вместе с улыбкой такое наступило, что хоть свой окорочек в сыром виде жри, вот какой голод, да вот и толк какой.

-                Да вот и толк какой, словно волк с бородой, это скорее уж козел, ему в такси не залезть и на самолет его вряд ли возьмут и перед ним ни когда, ни когда не стояло подобного выбора: пить или курить. Если подойти к этому с точки зрения великой науки логики, а эту науку еще старик Сократ любил и уважал и преклонялся перед ней. Следуя этой великой науке передо мной стоит вопрос выбора курить или пить, а перед волком с бородой, он же козел, не стоит, из этого следует что я не козел. Но если копнуть глубже, перед  Сократом тоже не стоял этот не простой вопрос в мегатонны нервных клеток и килотонны напряжения мозгового вещества. По законам логики следует, что Сократ – ??? Никогда. И так, меня тошнит от вашей логики, фраза явно чья-то, но не Сократа и уж тем более не Платона и даже не Плотина, хотя уж больно эта фамилия мне знакома, что же она мне напоминает, сказать не осмелюсь, не знаю, скорее забыл, хотя вряд ли помнил, впрочем, насрать. И так оправдание Сократа, Платона и Плотина. Перед ними не стоял этот чудовищный вопрос выбора пути, либо ты идешь и пьешь, либо куришь и летишь. Но нужно отметить, что этим вопросом озадачивается каждый здравомыслящий человек, который еще способен распознавать самолет в небе и который ни когда, ни за что, не будет стараться доплюнуть до луны. И тут опять противоречие по первому пункту. Но как же без противоречий, человек противоречив, а тем более мыслитель, к оным я себя причисляю. Взять хотя бы Паскаля, отгрохал труд, шедевр философический, нет, пришел злой дядя Вольтер, нашел массу противоречий и ну его, первого, костерить и в ухо, и в рыло. То ли дело Ван-сван-Гог, сразу ухо хвать себе, чтобы никто не костерил и ну помалкивать. А мне вот и без слов его известно, какой Ван-сванович-Гог сделал выбор, но это тайна. Так вернемся к Сократу, Платону и Плотину, сейчас им оправдательный вердикт, и о них речь, а вовсе не о сван-Вам-Гоги, хотя тоже человек был хороший. Ну все. Итак, все выше ознаменованные люди не были бородатыми волками, так как сделали свой выбор, их выбор был один – ПИТЬ, а не курить. А вот тут то все и открывается, вся сложность этой не простой, кривой задачи. Вы возразите и скажете: «Чудовище, какой такой выбор, когда они жили, и где они жили, а когда Колумб». Ага, вот оно, тогда никто и думать не думал и помышлять не помышлял о гнусных колумбовых замыслах, по этому им сделать свой выбор не составляло труда. А вы тут, как тут, спросите, какой же это выбор, если нет второго побуждающего игрека «у». А я вам отвечу, выбор и все тут. Они были греки и не думайте, что им было легче, за отсутствием табака у них было много соблазнов, возьмите хотя бы Платона. К счастью я не грек и не Платон, у меня свой выбор, я живу уже после путешествия Колумба-бумба и мне, к счастью, можно задумываться о более насущных вещах. Хотя многие этого еще не осознали и встают на протоптанный путь, я бы даже сказал на распаханный путь проточного Платона, пытаясь тем самым достичь его величия. Хотя во времена Платона занятие подобными делами не считалось проточным.

-                А курить и пить, может в этом толк, взять и объединить два пути, в один котлован.

-                Не гениально, не по Шекспировский, но стоит обдумать это. Да кто это, в конце концов, если я знаю, и с полной уверенностью могу заявить о том, что вокруг меня никто не существует и не собирался.

Вечерело. Голодные, уставшие, изнеможенные люди возвращались после не легкого трудового понедельника домой. Они шли, низко опустив головы, обгоняя и толкая друг друга локтями, и никакие всадники, Сократы, Платоны, Плотины, Колумбы не возбуждали их притупленные житейскими проблемами души-щи, им было глубоко наплевать на одиноко стоящую фигурку человека, по всем физическим данным принадлежащую к их животному сообществу, прицельно плюющую в мутный, трупный лик Луны.

г. Москва

2000 г.

Осенний апокалипсис

Пожалуй, что у них было все кроме, пожалуй, что всего, и это их вполне устраивало. Но саблезубые тигры в чаще кустарника, разместившегося под кроватью, несколько затрудняли их ощущение реальности. С каждой кружкой чая вера в светлое несбыточное вымывалась из их желудка, и им ничего не оставалось, как удариться в меркантилизм сущего. Это сущее хранилось на дне огромного черного сундука, сундук был заживо погребен во внутренности бурундука, а бурундук жил то в унитазе, то в ванной, то и дело меняя свое место жительства. Они боялись бурундука и страшно недолюбливали ходить по нужде, вода вызывала у них легкое отвращение, она была немым напоминанием об этом нарочито одиозном кочевнике. Бурундук не был похож на бобра или лошадь, он был мил и застенчив, он сам боялся их, а еще больше он боялся и не предвидел его. Потому что тот таинственный он вполне мог удалить сундук из бурундука, которым он так дорожил, и самого его. Бурундук все время сбивался, запинался и путался, именно в эти мгновения ему приходила в голову мысль сменить постоянное место жительства на временное, но вот беда, он никак не мог разобраться, где то, а где другое. И он вновь сбивался, и заикался, и путался, и снова его голову посещала одна и та же мысль, сменить временное место жительства на постоянное, и вновь, все по той же накатанной, отшлифованной до состояния невозможного программе. Измотанный, совершенно лишенный сил бурундук тихонько засыпал именно в том месте, где силы покидали его.

- Ужас, ужас, – лепетали они при виде спящего бурундука, своими большими продольными головами. – Опять он разлегся посередине, между помывочным чаном и отхожим местом.

- Снова нам не отойти, не почаниться.

И они возвращались в два раза грустнее и озабоченнее прежнего в исходную точку. Там они долго стояли, размышляя о премудростях жизни.

- Не хочу обижать вас, – сказал им он, – но я вам желаю мальчика.

- А ты не желай, а сделай, – вращая языками и плюясь глазами, огрызались они на него, но не так, чтоб очень резко и не так, чтоб очень грубо. Они боялись его, как бурундук, вместе взятый с сундуком, да еще и с сущим, несущем в своих закромах.

- Двух, двух, хотим, хотим. Одного мало, хотим. Хотим двух, двух, – добавляли они.

- За какой такой надобностью, – хитрым прищуром левого окуляра вопрошал их он.

- Как это, так это, хотим же, – как бы беря в основу своих высказываний только голые факты, возмущались они. Но тут же их живенькие маленькие глазки опускались к полу, и они замолкали, украдкой посматривая на него. Они знали, что он вполне может сделать так, чтобы они не хотели, и он способен на это.

- Не надо, – быстро встревали они в его раздумья, – давай одного.

- Нехай один, какая, хрен с ним, разница. Один, три. А между тройкой и единичкой, – робко начинали они философствовать.

- Всегда нужна золотая середина.

- Для вашей золотой середины и одного лишка будет, – говорил им он.

- Не будет, не будет.

- Что ты, что ты, для нашей один и будет той серединой для нашей середины. Две золотые середины. Только вот опять эта роковая цифра.

- Ну хорошо, двух, – соглашался он.

И тут они:

- Бурундука можно убрать, он очень одиозен и непредсказуем.

- Да, да, стоит, стоит, а потом валится и засыпает, вровень как раз там, где до этого только что стоял.

- А зачем вам двух, – как бы игриво вопрошал их он.

- Ну как зачем, как зачем, – как курицы кудахтали они и начинали вращаться вокруг оси.

Им было неуютно, они чувствовали себя так, словно воздух гуляет в их животе, и завывает, и булькает, так скрипели от натуги их мозги.

- Ну ладно уж, – пожалел их он. – Вот вам Веда Хлёб, он же Ведо Ведо Вед.

- Ух ты, – сказали они, – а что это значит?

- Это значит, – сказал он холодными долгими выдохами, – что он ведает хлебками и отхлёбами.

- А разве хлебки и отхлёбы – суть одного процесса?

- Суть – это тоже процесс, кстати каждый из вас должен крепко накрепко знать, что слово «процесс» пишется непременно слитно и с двумя «с», а слово «суть» – только с одной. Если вы умудритесь поставить еще одну, то эти будет совсем другой коллор.

- Фу, фу, фу, – сказали они, и их рты обнажились в натянутой конфузно застенчивой улыбке. Прыщи на их зубах отдаленно напоминали отвратительные кариесные отверстия.

- А хлёб очень похоже на хлеб, – вращали они языками, каждая в свою сторону. При этом язык, направленный влево, выдавал согласные, а язык, вращающийся в противоположную сторону, то есть вправо, воспроизводил только гласные звуки.

- Вы поливали розу, – спросил их он, уколов свой левый зрачок об облетевший колючий куст.

- У нас закончилась минеральная вода, – пропели они, и их горькие слезы неутешимой печали падали в пустоту.

- Разве можно хлебать хлеб, – перестав грустить, спросили они. – А все сводится к тому, что он ведает неведомым, то есть, как хлебать и отхлебывать хлеб.

- Ну и что, – возразил он. – Ведохлёб – рецептуальный мастер древних манускриптов, оставленных на окаменевшем коровьем дерьме отшельниками, познавшими суть сутей. Это были великие мастера своего дела. В их венах текла лучезарная кровь. А наши вены – это же сплошной мусоропровод, закинули туда, и мчится там – брям, брям.

- А у него, – спросили они, – что у него? Что, что, что?

- У него электролит.

- Не хотим, – взбунтовались они, – хотим с лучезарной.

- Убрать? – спросил их он.

- Нет, нет, ни в коем разе, ни в коем, – сказали они, затем решили, а уж после подумали. – Мы еще не все выяснили, что касается его второй профессии, и еще, мы бы хотели услышать его голос.

- У него нет голоса, – сказал им он.

- Почему? – возмутились они.

- Потому что он технологически непредусмотрен для людей подобной профессии.

- Чушь какая-то, – возразили они.

- А вы не чушь, – сказал им он и удалился курить, предоставив им самостоятельно изучать Ведо Ведо Веда.

- Хорошо, – сказали они, когда он вернулся, – а что такое Ведо Ведо Вед.

- Он ведает ведением Вед, – сказал им он.

- Он такой специалист, – удивленно восторженно зарычали их рты. – А ведает ли он самыми основными специальностями?

- Это какими же? – спросил их он.

- Ясно какими, – заулыбались они, и их стручковатые носы закрутились в спирали. – Введением и выведением Вед.

- Это вам не Введо Выведо Вед, а Ведо Ведо Вед, а также Хлёбо Вед.

- Он будет нас отхлебывать, в то время когда будет проведывать, или что же он, электролитовый чурбан, будет с нами делать.

- Да ничего, он просто будет вами ведать и все, – сказал им он.

- Не хотим, – проколотили они в медный таз.

- Убрать, – просморкались они без сострадания.

- Хорошо, – сказал им он, и тут Ведо Ведо Вед треснул на самом что ни на есть пузе и принялся изливаться. Электролит так и хлестал из него через окаянную трещину в пузе пока не вытек весь. От Хлёбо Веда осталось лишь два электролитических пятна неправильной окружности.

- Мы устали от этого горе-специалиста, – сказали они, – и хотим танцевать, выпивая вино.

- Выпивайте, – сказал им он, – я тоже слегка устал, танцуйте, а я пойду отдохну малость.

Виляясь и вихляясь; страшный зуд в области седалищного хряща заставил их почесаться, тем самым внеся дисгармонию в разухабистые позиции неизвестно где подсмотренного представления.

- К диву, – решили они и принялись гнуть коромысловую ось спины в противоположную пузу сторону.

Их блеклость нарушила ржавая стрела безысходности, она застряла между двух параллельных циферок хренометра. Уставший дятел, раздолбивший кукушкино дупло за рекордно короткий срок и теперь восседающий на троне хренометра, протрубил им о преднамеренном окончании бодрствования. Затем он выдолбил еще пару магических формул, возвещавших о том, что пришла пора, и все законопослушные граждане должны забыться в теплых грезных снах.

- Неужели пора? – с досадой спросили они.

Дятел грозно посмотрел на них именно так. Взгляд его напоминал хитрый и напряженный прищур грифа, смотрящего на разложившийся труп тюленя.

Они не стали спорить, испугавшись этого злобного клюва, с помощью которого дятел мог достучаться до любых извилин. Они лишь, не оставляя никакой надежды, произнесли:

- Уже пора, – и, немного подумав, добавили, – а где же сказочка? И, поскольку мы чесались, давай диво. Диво, диво, – словно «Шайбу, шайбу» завопили их шершавые языки.

Он наблюдал за ними из угла и с жадностью небольшими глотками смаковал спирт, закусывая его сухариками льда, специально доставленными ему из недр ледовитого панциря.

- Угомонитесь, – сказал им он, – будет вам, и цыц.

Он плюнул в два электролитовых пятна неправильной формы, и из них враз вспучился пучеглазый выдумщик всякой чуши – сказочник.

- Это кто, – испугано спросили они, вывертывая все глаза на изнанку. – До чего рожа ужасающая.

- Диво, – сказал им он.

- Их он, – впервые назвали они его по имени, – это не диво, а кошмар. Им он, – во второй раз прозвучало его имя из их скошенных чудовищным дивом ртов, – ты обещал сказку. Так нам не уснуть, и прогони дятла, он возбуждает в нас чувство асимметричности.

Им он сказал, что именно так должны выглядеть сказочники.

Дятел, испугавшись этих слов и вида настоящего творческого гения, проглотив свой клюв, самореализовался до утренней зорьки. Он не любил сказок и поэтому был призрачен, как дремавший в холодильнике хобот слона, забытый впопыхах кем-то величавым и долгим.

- Он и расскажет вам быльную быль, – сказал им он, – а вы занимайтесь поудобнее позами и принимайтесь слушать.

«Сказка о девочке и пиявках, рассказанная неким странным, выглядящем именно так, как и должен выглядеть истый сказитель и сочинитель сказочного».

Выбулькивая из себя пузыри, в которые был облачен смысл данного произведения, таким образом и способом рассказчик принялся ведать о неведомом.

1. Содержание первого пузыря давало четкие представления о возрастных уровнях девочки, ее прыщевидной полости лба. В оболочке пузыря высвечивались непостоянность и излишняя скомканность однообразия глаз. Фара – так звали девочку, в честь покойных дедушек, служивших в разных местах. Густой настой из спичечных головок делал Фару флегматичнее обыкновенного и впечатлительнее иного. С каждым глотком в ней пробуждались любовь и жалость к пиявкам, живущим в болотистой заводи близ остановки рейсового автобуса со встроенными во фронтальную часть циферками.

2. В замкнутом пространстве второго пузыря скрывалась тайна единобрачия и обреченное голодание пиявочной народности, алкающей человеческой крови. В полнолуние каждая пиявка из своей кольчатой полости изрыгала стоны отчаяния и гнетущего «пессимизма», от чего в границах территориальной автономии болотистой заводи близ остановки рейсового автобуса со встроенными во фронтальную часть циферками появлялось недопознанное свечение бирюзового цвета. В эти минуты изнеможения и вселенской скорби небо пряталось в черных дырах, опасаясь ипохондриального восприятия действительности, что служило поводом для начала менструального цикла у девочки с добрым именем Фара. Как только первые признаки начавшегося недуга давали о себе знать посредством бурного фонтанирования, в тот же момент девочка бежала мимо остановки к болотистой заводи и принималась кормить обездоленных и истосковавшихся по свежей, молодой кровушке пиявок.

3. Третий маленький пузырь был продолжением двух обширных начальных и возвещал о радости и благоденствии.

Насытившиеся пиявки мирно засыпали. Перепуганное небо покидало временное убежище черных дыр, а девочка, умиротворенная, с переполняющим душу чувством выполненного долга, возвращалась домой и на третьем глотке настоя из спичечных головок забывалась сладким отзвуком горного эха.

Два пузыря принялись странствовать в пределах пустоты, постоянно сталкиваясь друг с другом. Третий пузырь лопнул, самоликвидировавшись, та же участь постигла и сказочника, он деформировался в их сны.

Они как жирафы спали стоя, чавкая и разбрасывая свои вязкие слюни на все существующие стороны адекватно существующей действительности, созданной «им».

Им снились реальные истории из жизни поросят.

Свинью подвесили за ноги вниз головой, и в то время, когда ей разрезали живот, она вдруг открыла в себе телепатические способности, прямо свинья-экстрасенс. В ней вдруг появилась способность видеть сквозь стены. И главное то, что толщина стены или иного предметного указателя не была обусловлена какой-то таинственной причиной в несколько карат. И по причине отсутствия четких геометрических пропорций преграждающего путь взгляду человека либо свиньи или другого иного животного препятствия, свинья могла ренгенировать и прожигать насквозь своим поросячим взглядом любую толщу. А так как она висела вниз головой, то они ясно видели, что взгляд ее был прикован, пригвожден к земле. Но, принимая к сведению закон всемирно падающего Ньютона, можно сделать вывод о том, что на той стороне земельных угодий тоже кто-то незнакомый выращивает морковь и табак, разводит кроликов и ест индюков. Итак, пользуясь своим экстраординарным открытием, свинья, подвешенная за ноги, с каждой секундой все больше заполняющимися кровью глазами смотрела в точно такие же глаза подобного себе существа, подвешенного за ноги, и, пользуясь идентичным даром смотрящего на свинью. Это был хряк. Их взгляды встретились, и это была любовь с первого и единственного раза, перед тем, как отдать душу. Больше они никогда не встречались. Хряк угодил в исламский ад, так как ему довелось родиться и быть зарезанным на территории, исповедующей ислам. А свинья угодила в христианский рай, так как животные греха не имут.

- А я в это не верю, – сказала черная свинья откуда-то из Мозамбика или еще дальше старой свинье с большим шрамом в паху и отгрызенными крысами ушами, поведавшей о сем космозоологическом.

- А я верю в платоническую любовь у свиней, – сказала молодая грудастая свинка. – Ах, как это романтично.

Спящие «они» при этом причмокнули своими обвислыми нижними губенками и потеряли по слезинке, каждая из своего левого глаза. От звука ударяющихся об пол капель и от запаха лопнувшего пузыря их правые глаза широко открылись, бегло произвели обследование местности, но, удовлетворенные происходящим, затворились мерным скрипом.

- Еще как романтично, – сказал на ломаном поросячьем высунувший голову и совершенно покоренный рассказом пожелтевшей свиньи свиной цепень. Он жил в переполненном газами организме жирного старого борова, искоса поглядывавшего на молодую поросячью попку, лукаво виляющую сизым хвостиком.

- И я! – прохрипел он, обходя с заду грудастую свинку, и очередная порция газа вырвалась со скрипом и скрежетом из его затхлого сопла.

- Я бы могла полюбить тебя, – улыбнулась борову молодая говорящая свиная задница, но я не умею переживать, но течение моих вод приводит к неопознанному, непостижимо оттопыренному.

- Я смогу выделиться, – азбукой Морзе простучал копытами хряк, когда-то в детстве занимавшийся в цирке.

Рассказ свиного цепня, живущего в теле ученого хряка.

В связи с неблагополучной природной средой обитания и тлетворным влиянием газов на продольный мозг и весь организм цепня, фантазия в его лентах отсутствовала напрочь. Этот долговязый паразит пересказал рассказ старой свиной глотки на свой глистовый лад. Будто жили и умирали не свиньи, а свиные цепни от проникновения в их полости странных веществ, претящих их проживанию в данном регионе. И когда пораженный нежданным недугом умирающий цепень выползал, то он вдруг увидел другого умирающего цепня, влюбился в него и помер, а тот, завернувшись в мячик, сдулся. Все это ленточный повествовал с таким энтузиазмом и вдохновением, так живо представляя себе всю последовательность схемы происходящего, что от сладострастного созерцания, как великий актер, закрыл глаза, при этом трясясь и жестикулируя.

А в это время хряк уже оседлал молодку и высвечивал ее генитальные лабиринты, кряхтя и выхрюкивая репризы сыгранных ролей на цирковых подмостках. И хотя свиньи не похожи на собак, в «их» сне пятачковые любили друг друга по-собачьи, слившись задницами и переплетясь в экстазе голым бисером хвостов.

Закончив свою триумфальную речь, свиной цепной лентопротяжный раскрыл глаза и волоски по всему его телу взъерошившись оттопырились на всю протяженность скрючившихся от ужаса членов. В это светлое мгновение свиного экстаза окончание длинного повествования цепня в открывшихся глазах рассказчика отражались голубые, полные неподкупной тоски, любви и сострадания глаза свиной цепочки.

Ужас, неподвластный вселенским законам, не имеющий кристаллической решетки молекул, своим ледяным дыханием, словно штормовым ветром, пронес беспомощную ленточку по всему съежившемуся в экстазе телу хряка и, оставив трупную субстанцию, превращенную в обыкновенный ботиночный шнурок, в глотке борова, вместе с душой покинул безжизненное тело цепня.

Отягощенный отсутствием дыхания хряк распух от безысходной загазованности и закупорки выходного отверстия отправившейся на поиски любимого цепочкой и лопнул как воздушный шарик, до смерти напугав и запачкав молодую грудастую свинку.

Контуженый дятел дико долго и громко возвещал о пришествии первых утренних лучей на ароматные плантации каучуковых початков. Дупло, принадлежавшее когда-то кукушке, не замедлило прийти в полную негодность. Неистовство дятла стало принимать размеры локального, переходящего в глобальный катастрофического беспредела.

- Убрать дятла! – завопили проснувшиеся и перепуганные до смерти они. – Убрать дятла! – орали они что есть мочи.

Ситуация становилась неуправляемой и все больше несла в себе характер эпидемии.

- Хорошо, – сказал им он, – не орите, я подумаю.

На этот момент, передолбав все предметы своим неистовым конусообразным клювом, дятел в порыве бешеной страсти принялся долбить спящего бурундука.

Неясный музыкальный темп, воспроизведенный распахнутой дверью потревожил населяющих пределы пустоты, ограниченной стенами. На пороге появилась обнаженная тень самурая с характерно вспоротым животом, в правой руке его блестела увесистая бейсбольная бита. Весь ствол ее был покрыт лентой рельефа наподобие колонны Трояна, воздвигнутой в 867 году от основания Рима.

Все действо заняло ½ секунды. Великий самурай в один присест снес башку неугомонному дятлу и, провалившись в дыру во времени, вновь исчез

- Ах, как удачно, – зазвенели бубенцами зубов они и даже слегка пожалели бурундука, всего забрызганного сумасшедшей кровью дятла.

- Его надо помыть, надо помыть, а то он тоже станет сумасшедшим.

Бурундук, не разбирая ни дороги, ни голосов, лежал и сглатывал со струганных половиц ванной вишневые пятна, отсмаркивая носом непроходящие сквозь гортань косточки, которые со звуком разрывающихся пуль впечатывались в стену и плавно стекали вверх к потолку.

- Не зря у нас чесалась… – многозначительно взвизгнули они.

- Диво дивное, какой, однако, он. Его срочно нужно помыть, а не то…

Не успев договорить, они бросили его в ванну.

- Вы забыли налить воду, – сказал им он.

- Мы боимся за его сундук, – сказали они.

- Это не так, – сказал им он, разделяя их взглядом.

- Пожалуйста, – взмолились они, – мы неразделимы, как прямая кишка и выходное отверстие, именуемое «анусом».

- Я подумаю, – сказал им он, – но не просите от меня большего, это все.

Им он удалился, предоставляя сиамским близнецам самостоятельно придумывать и воспроизводить великую историю их жизни.

P.S.: Когда Их он вновь оказался в пределах суверенной территории слипшихся, как волосы от жвачки, близнецов, довольно мрачная картина предстала его опечаленному взору.

В ванной вместо барсука лежал его колючий скальп, о который они вытирали грязные, покрытые язвами и синяками ноги. Их распухшие и исцарапанные лица на расстоянии вытянутой руки скалились гнилью разлетающихся на все стороны света крошкой зубов.

Они были лысы и беспамятны. В сундуке хранилась связанная кишками бурундука тень великого самурая и повсюду летали пузыри обреченности.

Увидев его, из их левых глаз хлынули кровавые слезы раскаяния, в их правых глазах светились ненависть и отчаяние хищника. И тогда их он разделил на две параллельные прямые на бескрайних плантациях Евклидовой геометрии, бессрочно уничтожив их пустоши, и место обитания, и всех обитателей оного, и принял форму зерна.

г. Москва

Осень, 1999 г.

Циклопик и Клопик

Жил был Циклопик и был у него единственный друг маленький Клопик. Жил Циклопик в сырой и мрачной каменной пещере. Хоть Циклопик и большой и косоглазый, однако же в душе он был маленький и ужасно пахнущий и больше всего в жизни он мечтал напиться кровушки, да так чтобы брюхо надулось, как большущий бурдюк с вином. В душе этот Циклопик был всего лишь маленький Клопик, и чтобы хоть как-то соответствовать своему внутреннему я, он просил своего лучшего единственного друга чтобы тот пил его кровь, а потом когда клопик наполнял свое брюшко кровью Циклопика, тогда Циклопик высасывал из Клопика свою кровь и этим довольствовался. «Уж хоть что-то чем вовсе ничего» – говорил он и засыпал. А в это время Клопик будучи маленьким и вонючим, придавался сладостным грезам. Хоть и был он мал, но была у него большая пребольшая тайна. Всю свою задрипанную жизнь, с самого первого глотка крови Циклопика, после которого его стошнило, он мечтал быть Циклопиком. Клопик видел словно бы на яву, как он будучи Циклопиком посадит себе на шею маленького клопика и тот напьется его Циклопиковской крови. А затем Циклопик аккуратненько двумя пальчиками возьмет Клопика и высосет из него то что по праву принадлежит ему Циклопику. Вот это жизнь думал Клопик и засыпал в мохнатых джунглях произрастающих на груди своего лучшего единственного друга.

И день за днем все повторялось вновь: Клопик, Циклопик и лучезарные мечты мечущиеся и разбивающие лоб о влажные скользкие стены мрачного жилища Клопика и Циклопика. Наполненная слизью наподобие гноя голова Циклопика методично лишалась рассудка. Циклопик грыз ногти, стены, ел землю, свои волосы вырванные из носа от скуки, однажды он даже чуть не задавил бедного Клопика, от того что-то как показалось Циклопику мало высасывает из него крови. «Ты хочешь что бы я лопнул, но тогда ты останешься без друга каким я до сей поры являюсь для тебя» – резонно возразил не на шутку перепугавшийся Клопик. И Циклопику ни чего не оставалось делать как согласиться с вескими доводами своего единственного друга. Он ослабил стальные тиски своих пальцев даруя Клопику жизнь. «Но что же мне делать я так страдаю» – и Циклопик, воя как подраненный зверь принялся пожирать каменные глыбы круша и разрушая свой дом, их уютную пахнущую гнилью и плесенью пещеру. Разрушив все до основания взмокший от пота и слез Циклопик упал на землю схватился за живот и стал голосить пуще прежнего, только теперь он жаловался не на судьбу, а на живот. Живот Циклопика не мог переварить такую неслыханную и невиданную громаду булыжников, от того и страдал причиняя массу жутких неприятностей всему организму Циклопика. «Помираю – орал Циклопик – тудыт – то тебя. Помираю ядрен клоп, тудыт – то тебя». А Клопик тем временем напуганный еще больше недугом Циклопика, нежели его буйством. Переполненный чувством горечи и отваги заорал что есть мочи в циклопье ушную барабанную перепонку: «Циклопик, помочь чем?» От страха вызванного каскадом неожиданного режуще-пилющего звука Циклопика вырвало ровно половиной содержимого его живота. «Вот она смертушка» – подумал Циклопик, и вновь его тело содрогнулось от невыносимой ушной боли, словно сотни тысяч иголок проткнули его барабанную перепонку и вонзились в мозг. Циклопика еще раз вырвало уже остатками содержимого живота, но тот вой который вырвался из циклопьей груди привел гору, стоявшую рядом с разрушенной пещерой, в возмущение в результате чего верхняя часть горы именуемая пиком отделилась от горы и набирая скорость полетела вниз. Удар пришелся в область темя, войдя в циклопью черепушку как нож в масло верхняя часть горы нашла свое прибежище в голове Циклопика. «Что здесь происходит?» – возмущенный возмущение выползая из ушной раковины Циклопика бормотал Клопик. Однако Циклопик на окружающую действительность уже ни как не реагировал. Он находился в горизонтальном положении и был так жалок и беспомощен, что маленький Клопик пожалел его. «Мой единственный друг – убивался Клопик – а ведь я и в правду обманывал его наполняя свое брюшко лишь наполовину, хотя мог бы выпить в два раза больше. И ты бы был доволен мой лучший, единственный друг. Я для тебя…» И с этими словами клопик принялся сосать вытекающую из зияющей раны трупа кровь. Он пил так жадно и так неистово, пытаясь искупить свою вину перед другом, что вскоре поравнялся в размерах с телом покойного. И только осознав это величие Клопик оторвался от мертвого тела Циклопика. Крик неподкупной радости сорвался с гигантских губ Клопика и полетел в заоблачную даль сотрясая и возмущая на своем пути все преграды, субъекты и объекты. «Я теперь Циклопик» – переполняемый чувством всепоглощающей радости, лепетал Клопик. Однако вдруг он заметил, что ему не достает до циклопинских размеров буквально какой то малости, миллиметра, той капли крови что затаилась на дне пятки покойного друга. И тогда движимый самыми корыстными и низменными побуждениями Клопик вонзил свое распухшее от непомерного труда жало в пятку не до конца обескровленному трупу, именуемого при жизни не иначе как Циклопик. Казалось последняя капля не хотела покидать уже остывшее тело хозяина и из всех оставшихся у нее сил упиралась и сопротивлялась непомерной жадности и агрессивности клопиного жала. Но как не крути, а все ж таки ей пришлось уступить и сдаться покинув уютную обитель своего обитания. И именно она эта воинственно настроенная капля по какой то нелепой случайности, или же наоборот закономерности стала роковой в судьбе достигшего огромных размеров клопа. Клопик лопнул, как мыльный пузырь, только последствия после этого взрыва в миллион и даже больше раз превышали последствия после взрыва шарика. Да и честно говоря какие могут быть последствия после взрыва шарика? Да никаких. Ну а после взрыва клопика, остатки горы от которой отвалилась вершина и пробила Циклопику голову, разлетелись в неизвестном направлении, высвободив из недр потоки живительной влаги, что разлилась каплей крови из моего проколотого иголкой пальчика.

г. Москва

Осень, 2000 г.

Семья Пузиковых

Все толстые, жирные и упитанные люди, так же страстно мечтают похудеть, как тощие поправиться. Хотя многие и станут возражать против этого постулата, будь-то, да вот я, да масса людей, да там, да сям. Все очень просто – можно обмануть окружающих, родственников, кого угодно, но себя уважаемые стоит ли, стоит над этим задуматься. Вот именно так, или все же несколько иначе, задумалась семья Пузиковых над сложностью проблемы, но несколько иной и методами ее ликвидации. И вот что из этого вышло. Но как говорится все по порядку.

У Пузиковых в доме всегда и все матерились по разным причинам: дедушка с войны не мог сказать пару слов не вставив между ними какое ни будь искрометное слово сочетание, он матерился исключительно словосочетаниями. Дед в этом вопросе был профессионал, не то что бы это у него профессия была такая, нет просто  богатый жизненный опыт и убеленная годами мудрость. Бабушка материлась по очень простой причине – для того чтобы доходчивее объясниться с дедом. Скажи-ка ему например – «сходи старый за хлебом» – эффекта ноль. Вот тут то бабушка и применяла и тактику и стратегию, а где тактика и стратегия там без мата ну не как. Дед бывало, сядет у телевизора и слушает, потом вдруг не с того не с сего перематериться и стукнет по столу со всей ветеранской мочи, да так, что стаканы подпрыгнут и пустится в разъяснения, «да что они знают про мат ……. да мы благодаря ему родному всю войну протопали ……. не будь у нас его дак разве стали бы нас называть россияне и бояться во всем мире х.. на постном масле……… да если бы не он фриц бы нас давно в говно, а у нас по первости окромя кулаков да отборных русских матюков да и не было ничего……………… мат им видите ли помешал, а после войны хозяйство восстанавливали, лошади дохлые, люди замученные, вся земля в железяках, но выстояли и здесь ……….. а благодаря чему я вас спрашиваю ядрен …….шишка, то-то и оно, и дальше так жить будем, а как иначе».

Так и повелось в семье Пузиковых от отца к сыну, от сына к своему сыну и так дальше по Пузиковской линии. Интересна характерная черта: в этой семье женщины плодоносили исключительно мужчинами. «Нет в роду Пузиковых бракоделов» – любил поговаривать дед и его дед, и его дед. Но, а женщины попадавшие в пузиковскую семью, как жены не имели ни какой возможности вести разговор по ином, ведь не даром говорят мол с кем поведешься того и наберешься.

Итак в семье Пузиковых матерились всегда и все. И была еще одна отличительная черта этого семейства – все его члены были людьми через чур упитанными, просто жирными, ну и как и всех прочих их это ужасно тяготило, ну и конечно же в связи с этим возникало масса проблем, как со здоровьем, так же и со временем, и с пространством. Большой человек, в смысле упитанный передвигается медленнее, а места занимает много. И вот на совете семьи было решено брать курс на похудение. Но перед всеми вдруг неожиданно вдруг встал вопрос – а как брать? Было предложено масса конструктивных решений, но для Пузиковых совершенно не пригодных, а единственного верного так и не удалось найти, и совет был распущен до лучших времен.

И вот как то раз, что называется, помог случай. Вызванная в школу мама вернулась от туда крайне удрученной и поставила вопрос ребром. Тут же был созван внеочередной саммит, за круглым столом собрались все члены семьи Пузиковых, включая самого младшего Сеню ученика третьего класса средне образовательной школы номер пять. Мама выступила с вступительной речью.

Выдержки из речи:

- Чему вы учите ребенка? Ему жить в цивилизованном обществе среди нормальных людей, а не ху..сосов, как вы дедушка изволите их называть, его нужно учить говорить правильно, развивать его словарный запас, а не пи..еть, как выражаешься ты бабушка, и сколько можно учить ребенка если кто залу..нется на тебя по е..алу, что это отец, разве этому его нужно учить, разве так воспитывать. В школе на замечание учителя наш дорогой мальчик сказал ей: «Соси х..й», что это я вас спрашиваю, всех приятелей он посылает, надеюсь вам не нужно говорить куда. Однако все учителя отмечают у него необыкновенные способности к учебе, схватывает на ходу – говорят они – но если так пойдет и дальше мы просто будем вынуждены отчислить вашего сына из школы, он разлагает учеников, ведь это же третий класс. Господи, куда мы катимся – сказали они, и я подумала, что правда на их стороне.

-                Х..ев моржовых на их стороне тыща штук, а не правда ………… и возмущенный дед выдал тираду, в которой для связок слов использовал предлоги на, в, по и т.д.

Первая за всю историю семьи Пузиковых революционерка понимавшая всю сложность и безвыигрышность ситуации решила стоять на своем, что называется на смерть.

-                Нет, папа – не давая договорить и обрывая, не успевшего завершить свои своевременные мысли, вошедшего в раж деда – нет, нет и еще раз нет. Мне по х..й, что вы говорите или же еще скажите, только ребенка я вам портить не дам.

-                Да ты супротив меня пиз..рванка е..аная, я тебя…

-                Что ты меня ху…сос сраный, не дам калечить, а если надо будет, уйду и его с собой заберу, я мать.

Тут в спор вступила бабка.

-                А ведь и вправду дед, чего  разъярился старый пердун, чай не сорок первый сейчас, ни голод, ни разруха, чего блякать то попусту, надо ведь и о молодежи подумать.

-                Заткнись пи..да старая, а как трудности он будет превозмогать, как жить то будет в этом сраном мире, где любой так и норовит отъе..ать тебя, что по твоему он будет делать если рот не сможет открыть, если не знает ни одного слова которое бы отпугнуло неприятеля, а влюбится он в какую ни будь мокрощелку да обманет она его, что тогда мя, бя,  ути, пути, да заплачет. А так глядишь придет домой жахнет водки да выговорится от всей души то, все из него сразу и улетучится, весь груз спадет и ему легче будет.

-                Нет папа, не будет. Я вам не позволю – истерично закричала мама Севы.

А Сева тем временем лишь пугался криков, да ударов по столу. Совершенно не понимая о чем идет речь он лишь обращал внимание на уже знакомые и запоминал новые, причудливые слова и даже целые словосочетания не вдаваясь в их смысл.

Тут в разговор вступил отец Севы мужчина грузный и серьезный.

-                Кончай базар – рявкнул он так, что все тут же умолкли – предлагайте по существу, чего бес толку пи  деть.

-                Я предлагаю – сказала мама – перестать материться вообще.

-                Ну уж это ……….. вам – возмутился дед – и хотел было развить свою мысль, но его прервала бабка.

-                Как же доченька перестать то нам, это ж хуже никотина, деду то это как воздух.

-                Пусть не дышит.

-                Цыц, женщина – рявкнул отец на жену – хорошо, предлагаю перестать материться при ребенке…

-                Я знаю что из этого получится – перебила отца мать – все как было так и останется. Давайте уж тогда, коль на то пошло вообще не материться в стенах этой комнаты, на улице на работе если уж вы без этого не можете жить сколько угодно, но здесь ни-ни, а то раз кто-нибудь не нарочно нет, ну а по привычке сматюкнется при ребенке, затем другой, ну а потом все останется как прежде, то есть, вот как сейчас.

Мама высказалась и умолкла. Та горячность, с которой было произнесено выше ознаменованное заставило всех замолчать. Какая-то космическая тишина повисла в воздухе и все боялись ее нарушить. И тут Сева воспользовавшись замешательством старших блеснул своей эрудицией и выдал одну из дедовских тирад.

-                Вот вам плоды просвещения, полюбуйтесь – не замешкала с выводом мама.

-                Хорошо – сказал папа глядя в свое отражение в столе. Он понимал, что в данный момент от него зависит многое. Ему не было безразлично будущее их сына и потому был полностью на стороне жены, осознавая всю тягость возможной перемены в жизни семейства он был готов на эту жертву, но, как пойти супротив родного отца человека авторитетного и уважаемого не только в кругу семейства, но и за его пределами, – хорошо, давайте голосовать.

-                Нет сын постой – возразил дед – или я уже и слова не могу сказать?  Вы там на работе значит душу будете отвадить, ядрен шишка тудыт то ее в сраку, а я засуну себе язык в задницу и буду по комнатам разгуливать в телевизор пялиться так что ли, е..уться вши на голове.

-                Ну ты же старый не всю дорогу дома сидишь, и на улицу выходишь другой раз – встряла поперек колеи бабка.

-                Цыц старая кошелка – рявкнул дед, – я иной раз, кости ломит ежели, то и не хожу никуда.

-                Ну, а в туалет-то ты ходишь? – словно палку в колесо вставила мама.

-                Да вы уж совсем ох..ели тут, что же мне пенсионеру, ветерану, в сортире материться, так что ли?

-                Ну а что такого.

-                Помолчи – одернул жену отец Севы.

-                Что помолчи, надо что-то решать.

-                Хорошо – опять начел отец – вроде бы все высказались. Мам ты скажешь чего ни будь, – бабка лишь покачала головой. – Хорошо на повестке дня один вопрос о запрете употреблять нецензурные слова, а также выражения и прочую ненормативную лексику в стенах этой квартиры. Прошу голосовать поднятием руки. И так, кто за – трое. Кто против – двое, полтора дедушкиных голоса и пол голоса Севы. Воздержавшихся нет. Все дорогие мои, с этого момента перестаем материться, так что собрание закончено попрошу расходиться.

Однако толку от этого, как выяснилось через три дня не было никакого. Сначала не выдержал, увидев что – то по телевизору возмущенно отреагировал дед, затем невзначай проскользнул матек у бабушки, когда она обожгла палец готовив обед, затем придя расстроенный с работы обложил все начальство отец, а затем уж и мать подтянулась глядя на них. И все встало в прежнее русло, на свои места, и все довольны. Недовольны были только педагоги средне образовательной школы номер пять, так как Сева Пузиковов по-прежнему посылал учителей куда по дальше и развращал учеников обучая их различным ненормативным словечкам вызывающим шок у родителей этих учеников.

-                Все – закричал мать с порога – меня уже зая..али эти прогулки по учителям, мне остоп..дило все это выслушивать. Либо мы все перестанем материться, либо я развожусь с тобой – она извергла из своих глаз молнии, обращаясь к отцу – и забираю ребенка и к е..аной матери ухожу из этого дом.

-                Объясни толком, что случилось – совершенно сбитый с толка и ошарашенный столь дерзким тоном и не менее дерзкой речью, спросил отец.

-                Х..ли вам объяснять. Я только, что из школы нашего сына выгоняют, а каково мне там всякий раз выслушивать: это просто ужас какой-то – измененным голосом, по всей видимости подражая голосу учительницы, начала мама ваш сын послал Марью Петровну, учителя с двадцати летним стажем, настолько далеко, что не поворачивается язык, а те нелепые предложения, которые он выдает на переменах своим одноклассникам, хвастаясь тем, что это его научил дедушка. Да – да не удивляйтесь – желчно выпалила мама обращаясь к прибежавшим на крик старикам – ваше воспитание, есть чем гордиться внук весь в деда. Что? – щетинясь словно волчица рыкнула она на обескураженных родственников. – А ты что, сопля зеленая – переадресуя свой гнев на маленького Севу, продолжала он изливать потоки ярости и гнева – своей тупой башкой не понимаешь, что нельзя материться. Что тебе Марья Петровна девочка что ли, чего молчишь?

Сева как можно низко опустил голову, из глаз его плюхались, на новый недавно постеленный линолеум, большие крокодильи слезы.

-                Чего она залупается – промямлил жуя сопли Сева.

-                Что? – что есть мочи заорала на него мать, от чего Сева просто так и завыл в голос при этом стал слегка трястись, – я в конец уже е..нусь с вами со всеми, сколько же можно. – Мать рухнула на стул и тоже завыла в голос в унисон с сыном.

-                Ну все уймись – басом произнес очухавшийся от шока отец – хватит реветь.

Однако не мать не сын не унимались.

-                Да все – уже нервничая сам повысил голос папа Севы – мам – он показал на сына и сделал старухе знак, что бы та увела мальца. Бабка не замедлила выполнить приказание, – все уже, все успокойся – отец подал матери стакан воды принесенный дедом – на вот выпей и перестань реветь в конце концов.

Еле успокоив мать, все собрались за круглым столом решать главную и важнейшую на данный момент для семьи Пузиковых проблему.

-                Так. Все наревелись, можно начинать – тихо и спокойно, как настоящий оратор озаглавил начинающуюся баталию отец – давайте в этот раз попробуем все решить без крика, ругани, слез и взаимных оскорблений. Ничего не поделаешь всплывшую вновь проблему надо как – то решать. Вот только как, попрошу высказываться по существу дела и не нужно лить воду ни стой ни с другой стороны. Кто начнет, да еще сразу хочу предупредить – вопрос у нас стоит как именно нам прекратить материться, что для этого нужно. Все, кто хочет высказаться?

-                Я хочу – мрачный, как осенние сумерки, прохрипел дед. – Я прекрасно все понимаю, не идиот – начал он ровным и спокойным голосом глядя исподлобья на собравшихся. Истерика случившаяся с женой сына произвела на него довольно сильное впечатление. – Но послушайте и вы меня. Что же мне то старику делать? Я начал курить с 10 лет, пить с пятнадцати, прошел войну, будь она не ладна, всю жизнь пахал, как проклятый и выжил благодаря вот этим рукам, да своему языку, кого угодно пошлю куда следует. И, что же мне сейчас перед могилой перестать дышать. Все эти слова, этот табак, вино все для меня, как воздух. Ну сдайте меня в дом для престарелых.

-                Тебя сдашь – огрызнулась мать Севы – наследующий же день выгонят.

-                Помолчи – оборвал ее муж.

Дед словно наказанный ребенок низко опустил голову.

-                так, что же мне то делать? И скажите мне, как это можно вырезать сердце и жить дальше.

-                Ну ладно пап, что ты прямо – виновато произнес сын. Что ты кусаешься на всех – изменив интонацию добавив в нее железа, обратился он к жене – предлагай, чего делать то, а то только и знаешь, как орать бес толку.

-                Чего это без толку. Что есть то и говорю, гляди-ка правда им глаза колет.

-                Какая правда – закипел, будь-то стоящий на огне чайник, папа Севы Пузикова – ты кончай тут хреновину разводить, а то вон собирай шмотки и уя..ывай на все четыре стороны, найдешь там себе е..аря культурного, а сына сам воспитаю, худо ли бедно ли.

-                Вот как – оживилась мама – хорошо родной, а жалеть не будешь, или уж подыскал себе мокрощелку какую и дрючишь ее потихоньку. Ну правильно зачем жена, жена не нужна. Только я уже вам тогда сказала и сейчас скажу: х..й вы у меня увидите, а не ребенка.

Бабка молча стояла в углу, прикрыв одной рукой нижнюю часть лица, а другой держась за сердце, покачивая головой.

-                Господи, господи. Боже ж ты мой, – залепетала тихонько она, но как не странно эта тихая речь возымела действия на много больше чем крик – что же вы как жучки тявкаете друг на дружку, побойтесь бога, вы ведь муж и жена, что ж вы и себя и друг дружку позорите.

-                Ладно старая, успокойся – дед чувственно обнял бабку и прижал к себе. И вы давайте кончайте этот сыр бор, а то, что же это ругаетесь, ругаетесь, а толку чуть, ни чего дельного.

-                Да, что от нее дельного можно ожидать.

-                Ну все я сказал, хватит тут выяснять отношения, давайте ближе к теме.

Неловкая пауза повисла в воздухе после финального заявления деда, положившего конец раздорам между мужем и женой.

Тишину, по драматизму сравнимую с безмолвием египетских пирамид, нарушила главный возмутитель спокойствия.

-                Я предлагаю за каждый матек наказывать – негромко, но с твердостью в голосе произнесла мама Севы.

-                Что ж ты нас пороть собралась – поинтересовалась бабушка.

-                Или может в угол, как Севу – поддакнул ее дед ошарашенный таким заявлением – уж чего не ожидал, так это то, что на старости лет меня в угол поставят.

-                Да ни кто вас в угол не собирается ставить – перебила его мать Севы.

-                А, что тогда может еды нас стариков лишите, очень гуманно с вашей стороны.

-                Да, что ты пап взбеленился то дай ей досказать то, может что дельное, хотя я тоже не понимаю чего ты там еще удумала.

-                Да ничего я не удумала, что вы в конце концов то предлагай, а то как последнюю не знаю кого тут разложили.

-                Ну ладно – как бы извиняясь произнес дед – ты давай не хнычь, а толком, что за наказание, то глядишь словно мальцов. Наказание – обидчиво прокряхтел дед.

-                Я подумала, а что если нам совместить, ну – мать слегка замялась – ну.

-                Да не мямли ты, говори, обнадежил ее отец.

-                Ну хорошо, а что если и бросить материться и начать худеть.

-                Я так и знал бабка, мы с тобой сняты с довольствия. Сначала мы с тобой бросим материться и есть, а там глядишь через недельку другую и помрем себе тихонько и все проблемы сами собой того, улетучатся.

-                Да, что вы папа все время меня выставляете словно я вашей смерти желаю – обиженно огрызнулась мать Севы – не надо голодать, ешьте на здоровье, да и если не пообедаете разок ничего с вами не случится, здоровее будете.

-                Вот вам пожалуйста – начел было вновь возмущаться дед, но мать Севы прервала его так и не дав развить до конца и без того ясную для всех обитателей квартиры тему.

-                Я не предлагаю вам голодать – почти завизжала он – а наоборот. Кто сматерится, то должен наоборот съесть что ни будь.

-                Что, что ни будь – осведомился ее муж.

-                Да вот хоть торт – само собой, не произвольно вылетело из

Севиной мамы.

-                Торт – задумчиво произнесла бабушка.

-                С чего бы это торт – возразил дед – я их отродясь не любил, да и так он мне даром не нужен.

-                Вот я про то и говорю, кто сматерится, тот съест торт, а съев десяток он поймет почем ныне фунт лиха.

-                Так я понимаю – обижено начал дед – что тут за намеки на фунт лиха ныне.

-                Послушай, пап, это уж через чур – встал на защиту жены сын – по моему это неплохое предложение, мне кажется, стоит попробовать, и нет тут никаких намеков.

-                Я эти торты жрать не буду – в ультимативной форме заявил дед.

-                Да вас ни кто не заставляет, как вы выразились жрать эти торты, просто не нужно материться и все, а уж если, то тогда, тогда.

-                Тогда  – дед по старой привычке хотел выругаться, но осекся и промолчал, лишь в сердцах плюнул на пол, – ты старая тоже что ль на их стороне?

-                Ну а чего старый так глядишь ты почаще на улицу станешь ходить, воздухом дышать, спортом может займешься.

-                Заткнись-ка, давай балаболка, спортом еще. Ну ладно будь по вашему – дед махнул рукой тем самым подписывая полную и безоговорочную капитуляцию – позор на мои седины – бормотал он себе под нос от досады и отчаяния покачивая в разные стороны головой, направляясь в туалет.

Исходя из того, что все члены семьи Пузиковых страдали ожирением и старались не есть сладкого, было принято по истине соломоново решение. Итак вердикт суда присяжных заседателей гласил: любой употребивший в стенах этой комнаты в своей речи не нормативную лексику должен быть подвержен наказанию. Провинившийся, то бишь преступник в наказание обязан был съесть торт, весь, один.

И начались серые и мрачные будни: складирование тортов, ссоры, конфликты, депрессия, великая депрессия семьи Пузиковых. Однако это положение длилось не долго, несколько съеденных папой и дедом тортов остудили их пыл и утробные позывы к непристойным выражениям. И вот чудо, через пару месяцем мама вдруг обнаружила, когда ходила вместе с подругами в сауну, что похудела на пять килограмм. На следующий день в семье Пузиковых появились весы, и все обитатели квартиры по субботам вечером собирались вместе и принимались взвешиваться и обсуждать чудесное преображение.

За три года и три месяца ни один из обитателей Пузиковского жилища не замарал стен квартиры грязной бранью непотребных выражений. Более того стройности и грациозности данного семейства можно было только позавидовать. Однако секрет такого преобразования хранился, что называется за семи печатями, и никто никогда из членов данного сообщества будь он пьян, либо в дружеской доверительной беседе или еще как, ни словом, ни делом, ни намеком не позволил сей тайне раскрыться.

Но как то раз мальчик Сева будучи внешностью привлекательным, а манерами учтив был приглашен на день рождения к однокласснице, которая славилась отличными оценками по всем школьным дисциплинам и безупречным поведением. В тот вечер Сева произвел неизгладимое впечатление на Машу виновницу торжества, отказавшись довольно учтиво от праздничного торта, мотивируя это тем, что вовсе не употребляет сладкого, умолчав тем ни менее о причине.

После столь героического поступка Маша не просто зауважала Севу, он в него влюбилась.

Через несколько дней Сева пригласил Машу в гости. Каково же было изумление девочки когда она увидела невероятное количество тортов находившееся в квартире Пузиковых.

-                Как же так? – спросила пораженная увиденным девочка. – Ведь ты говорил, что не ешь сладкого, что же тогда это такое, ты солгал.

-                Нет – невозмутимо ответствовал Сева – я сказал правду, более того врать не в моих правилах, в нашей семье не едят сладкого.

-                А, что это, зачем тогда все эти торты? – недоумевая спросила Маша указывая на лакомства.

И тут Сева не на шутку испугался. Он понял, что в этот раз ему не удастся отмолчаться и придется признаться и нарушить священную клятву, а это чревато, здесь пахнет уже не тортом а очень даже плохо пахнет и заступиться за него будет некому. Но Сева испытывал к Маше не менее светлые чувства, нежели она к нему и он решился. Все влюбленные безумны и порой совершают поступки подталкивающие их в пропасть, а то и к смерти, но на то они и влюбленные чтобы не задумываясь о том  и творить глупости. И Сева Пузиков раскрыл страшную тайну семейства, опьяненный синевой больших мохнатых глаз одноклассницы.

-                вот по этому я, как и все мое семейство не ем сладкого – закончил свой долгий и такой не реальный, в глазах простого обывателя, рассказ Сева выложив все без остатка с начала и до конца не утаив ни о чем и ни чего не скрыв от этих милых залитых солнечным светом слегка торчащих ушек любимой.

Маша слушала как завороженная, не перебивая и не отводя влюбленных глаз, в коих отражалось переполняющее детскую душу любопытство, от Севы. К концу повествования потрясение девочки было на столько велико, что не в силах больше сдерживать себя она словно помешавшись в уме истошно закричала: «Я просто х..ею с вас» – и с неслыханной жадностью накинулась на черствые, заветрившиеся, умоляющие об уничтожении торты. На крик прибежали все обитатели квартиры не мало напуганные происходящим.

-                Что это, Сева? – совершенно сбитая с толка увиденным, закричала мама.

-                Да это вот – замямлил Сева – мы тут…- не зная что делать трясясь и заикаясь бормотал он глядя, как Маша матерясь набивает рот Наполеонами, сказками, неграми, фантазиями, полетами и многим другим, что попадет в ее прелестную ручку, а затем в ротик. – А мне пох..й ваши запреты – не в силах более сопротивляться своей утробе как ошпаренный завизжал он и присоединился к любимой.

Только ошарашенной маме от удивления именующегося шоком удалось открыть рот, хотя нужно заметить, что рот у нее раскрылся не произвольно сам собой, в эту секунду в лагере восставших прибыло. Так страстно ненавидящий все сладкое и мучное дед накинулся на сладости, как изнуренный жаждой путник бредущий по пустыне и вышедший к озерцу окунается с головой в воду и хлебает ее в силах остановиться. При всем этом дед дал волю так долго находившемуся в заточении водопаду слов. И если одну каплю воды приравнять к двум словам, то можно смело сказать, что ниагарский водопад по сравнению с дедушкиным просто недоразумение какое-то. В след за дедом подтянулся отец Севы, бабушка, ну и замыкающей, не в силах воевать в одиночку, с криком: «а е..ись оно все» – была мама Севы.

P.S.: С этого момента все в семье Пузиковых стало как было в давние времена. Они как и прежде выражали свои мысли с помощью ненормативных слов, выражений, складывая их в причастные и деепричастные и многие другие обороты. Широта и мощь за коею человека называют грузным вновь вернулись в их тела, словно в собственный дом. А Сева став на внешность чересчур пышноват и поведении груб и невоздержан, перестал нравиться Маше, и еще его выгнали из школы. В общем полный пи..ец.

г. Москва

01 декабря 2000 г.

Содержание:

1.        Мальчик. 2

2.        Юноша. 2

3.        Старик. 3

4.        Девочка и буйвол. 4

5.        Три монаха. 5

6.        Великая жрица Ольга Сергеевна и тайна ее жезла. 8

7.        Дворник пределов внутренних пустошей литер N и M… 10

8.        Еще одна. 13

9.        Заполярный Дед Мороз. 15

10.    Капля, в которой отражался мир  16

11.    Коньки. 17

12.    Лев»ый» ГлАЗ  18

13.    Ледяное небо  19

14.    Любовь. 21

15.    Люди, которые когда-то умели летать. 22

16.    Последняя весна И.Т. 30

17.    Пуля. 31

18.    Пустяк. 32

19.    Стеариновая свечка. 33

20.    «Я помню чудное мгновенье…». 34

21.    Экспо«на»т  35

22.    Тромбукса  37

23.    Распиздяи  49

24.    Оправдание Сократа, Платона и Плотина. 50

25.    Осенний апокалипсис. 51

26.    Циклопик и Клопик. 57

27.    Семья Пузиковых. 58